Фельдек Любомир


Все сказки о животных, которые вы прочитали, я писал в маленьком домике, где помещались только трое: я, моя жена Ольга да пёс Портос. Я с утра до вечера печатал на машинке страницу за страницей, Ольга сидела рядом и нумеровала их, а пёс Портос лежал у двери и внимательно следил, чтобы никто наши страницы не трогал. Стоило кому-нибудь постучать в дверь, как Портос поднимал голову и спрашивал:

- Это что ещё такое?

Нету псу от вас покоя!

Если это был почтальон, он отвечал из-за двери:

- Это я, почтальон!

Пёс Портос брал конверт, распечатывал и читал. Если известие было приятное, он подходил ко мне и клал письмо на стол. Если неприятное - к столу не подходил и ничего на него не клал.

Разжуёт письмо и проглотит. И никогда от неприятных известий живот у него не болел.

Бывало, постучит в дверь наш друг художник. Если мы дома, пёс Портос отворит дверь и впустит его.

Но случалось, что нас дома не было. Например, когда я писал сказку про аиста Аристида, мне пришлось сходить в зоосад: я забыл, сколько у аиста ног. Ольга пошла со мной и, когда нам показали аиста, помогла мне сосчитать его ноги.

Так вот, если нас не было дома, пёс Портос лаял в ответ:

- Зачем столько шума и грома?

В доме у нас не все дома.

Тогда наш друг художник вырывал из блокнота листок, рисовал птичку и просовывал в щель, чтобы мы знали, что он заходил. Возьмёт пёс Портос птичку и, если она хорошо нарисована, положит на стол, а если нарисована плохо разжуёт и проглотит. И никогда от плохо нарисованных птичек живот у него не болел.

Мягкий, точно дождевая вода. В первый же вечер я повел его через фазаний луг, и вспугнутые птицы вырывались из травы прямо у нас перед носом. Реактивный вертикальный взлет фазана испугает любого, привыкнуть к нему нельзя. Я вот заранее знаю, жду — и то оторопь берет. А что мог знать он, двухмесячный, голова-шея — словно вопросительный знак?
Я взял его на поводок, и он запрыгал от радости. Так резвятся звери и дети, а взрослые — никогда. Взрослые всю жизнь недоумевают: куда подевались их детские прыг-скок?
Лапы у него были устроены для хождения по кругу, по орбите — вокруг меня. Вселенная игры. Отчего же я так целеустремленно иду по прямой? Куда меня заведет? А он описывает круг за кругом, и попадаем мы в итоге в одно и то же место.
Я шел купаться. Ужасно хотелось смыть тяжелые, жаркие следы прошедшего дня. Сбить звезды с зеркальной глади и окунуться в податливую воду. Я перекинул поводок через сточный желоб, затянул и разделся. Как же весело ему было жевать пару новых носков и валяться на старых хозяйских ботинках! Вопрошающая голова уткнулась в находку и, поглощенный ею всецело, он не заметил, как я нырнул. Ночь пахла сеном и розмарином.
А вот это оказалось совсем не весело. Утонуло его солнце. Бросило его в кромешной тьме мирозданья, не наделив даже именем. Внезапно он тявкнул тонким, дрожащим голоском — впервые в жизни, а потом вдруг обнаружил, что длинный нос — это орудийный ствол, что можно взвыть и послать залп своей тоски в этот страшный мир, где еще недавно было вовсе не страшно.
Я оперся локтями о воду и приподнялся как можно выше. Первое же мое слово он поймал ловко, словно мячик. И очутился на перевале меж хаосом и порядком. Это мгновение эволюции бесконечно проходят все неискушенные, юные, недавно рожденные. В этот миг еще не существует машин и самолетов. Еще не расписана Сикстинская капелла, не создана ни единая книга. Есть только луна, вода, ночь, тоска одного существа и ответ другого. Миг между хаосом и порядком — а потом я впервые произношу его имя. И он меня слышит.

Ирина Васильевна Турчина

Мне было восемь лет, когда в моей жизни появилась первая СОБАКА! Это только звучало так громко в моей восторженной душе, а на самом деле это был крошечный, белый, теплый комочек, с коричневыми глазками, влажным розовым язычком и хвостиком кренделем. Щенок был абсолютно беспородным, но разве это было важно? Это была моя СОБАКА! Мы были вместе каждую минуту: в школе я могла думать о ней, отправляясь спать, я все еще ощущала ее шелковистую шерстку ладонями — это было СЧАСТЬЕ! Нечего было и думать о том, чтобы взять ее с собою в постель, с моей мамой такие штучки не проходили, но никто не мог мне помешать вставать к ней по нескольку раз за ночь, чтобы проверить, все ли в порядке, или просто погладить. Сердце мое при этом замирало от восторга!

Щеночек был совершенно белый, а на острой мордочке ярко сияли большие коричневые глаза. Назвала я ее Белкой, видимо потому что она была белая. Нужно ли говорить, что мы были неразлучны. Она была самой прекрасной собакой на свете!

Однажды я услышала разговор мамы с приятельницей о том, какое важное место в красоте каждой женщины занимают брови (они при этом красили друг другу брови несмываемой краской и высмеивали одну свою знакомую с белесыми бровями). Эти насмешки очень больно меня задели — ведь моя Белка совершенно не имела бровей, никаких, даже белесых! Я живо представила себе, как смеются над ней все окрестные собаки и их хозяева.

— «Ни за что не дам ее в обиду!»- решила я и, тихонечко стащив со стола остатки разведенной краски, нарисовала ею на чистом доверчивом лице моей Белки прекрасные черные брови, размаху и форме которых могла позавидовать любая цыганка. Мне это очень понравилось, казалось, что и Белке тоже, так охотно разделяла она мои восторги.

БУЛЬКА

У всех мордашек нижняя челюсть длиннее верхней, и верхние зубы заходят за нижние; но у Бульки нижняя челюсть так выдавалась вперёд, что палец можно было заложить между нижними и верхними зубами. Лицо у Бульки было широкое, глаза большие, чёрные и блестящие; и зубы и клыки белые всегда торчали наружу. Он был похож на арапа. Булька был смирный и не кусался, но он был очень силён и цепок. Когда он, бывало, уцепится за что-нибудь, то стиснет зубами и повиснет, как тряпка, и его, как клещука, нельзя никак оторвать.
Один раз его пускали на медведя, и он вцепился медведю в ухо и повис, как пиявка. Медведь бил его лапами, прижимал к себе, кидал из стороны в сторону, но не мог оторвать и повалился на голову, чтобы раздавить Бульку; но Булька до тех пор на нём держался, пока его не отлили холодной водой.
Я взял его щенком и сам выкормил. Когда я ехал служить на Кавказ, я не хотел брать его и ушёл от него потихоньку, а его велел запереть. На первой станции я хотел уже садиться на другую перекладную [Перекладная - экипаж, запряжённый лошадьми, которые менялись на почтовых станциях; "на перекладных" путешествовали в России до проведения железных дорог], как вдруг увидал, что по дороге катится что-то чёрное и блестящее. Это был Булька в своём медном ошейнике. Он летел во весь дух к станции. Он бросился ко мне, лизнул мою руку и растянулся в тени под телегой.
Язык его высунулся на целую ладонь. Он то втягивал его назад, глотая слюни, то опять высовывал на целую ладонь. Он торопился, не поспевал дышать, бока его так и прыгали. Он поворачивался с боку на бок и постукивал хвостом о землю.
Я узнал потом, что он после меня пробил раму и выскочил из окна и прямо, по моему следу, поскакал по дороге и проскакал так вёрст двадцать в самый жар.

Я ставлю будильник на одиннадцать, но просыпаюсь раньше, в восемь, в полдевятого, принимаю таблетку транквилизатора, — её надо разжевать, чтобы скорее подействовала, — иду в туалет, гашу свет в кладовке (я всегда оставляю его на ночь), потом захожу в гостиную, вынимаю телефон из гнезда и прячу его в маленькой комнате в кресло, накрыв старым свитером. Жалюзи в гостиной всегда подняты, иначе мои цветы погибнут без света, а окна низко над тротуаром, поэтому проскакивать в маленькую комнату и обратно нужно быстро, чтобы никто ненароком не заглянул в окно — я сплю голая. Я возвращаюсь в постель, вставляю в уши восковые затычки, ложусь на живот, согнув левую ногу в колене, и начинаю молиться: «Господи, помоги мне уснуть и спокойно проспать до одиннадцати».

Главное, проделать всё это автоматически, ни на мгновение не допустить до себя реальность, не произнести мысленно ни единого слова, а то не уснёшь ни за что. В это время Дёма, спавший всю ночь на полу возле кровати, запрыгивает на кровать и ложится ко мне в ноги. Иногда удаётся снова заснуть и даже доспать до звонка будильника. Это удача.

Когда звонит будильник, я встаю, иду на кухню, нажимаю кнопку на кофейной машине, — заправлена она с вечера, — наливаю апельсиновый сок в стакан, приготовленный на подносе, там же чашка и молочник, приношу телефон, кладу его на поднос и несу всё это в кровать, не дожидаясь, пока сварится кофе. Поднос у меня раскладной, на ножках и с бортиками, на нём удобно пристраивается книжка. Я раскрываю книгу на странице, заложенной с ночи, пью сок и стараюсь понять, что я читаю. Если кофейная машина недавно прочищалась, кофе варится быстро — прежде, чем я выпиваю сок. Я приношу термос-кофейник в спальню и ставлю на поднос. Дёма лежит на кровати и смотрит на меня. Он знает, что, пока я не выпью кофе, не приму душ и не оденусь, гулять идти нельзя, поэтому ждёт спокойно.