Я, пес Барик


Я, ПЁС БАРИК, И МОЯ УЛИТКА

Вот и пришёл май. Месяц «собачьих песен». В мае каждая порядочная собака воет на луну. Особенно если душа у неё деликатная, тонкая. Всё, что не умещается в такой тонкой душе, рвётся наружу! И мы воем. Жалуемся. И люди тоже жалуются. Только у них это называется «поют». Я иногда вижу по телевизору, как они поют. Сказать по правде, я телевизора не люблю. Его почему-то включают, когда выключают свет. А в темноте мой хозяин так и норовит отдавить мне лапу или — ещё хуже — хвост. Лапе больно, а что касается хвоста, этого никакими словами не выразить. Только визгом. Странно, хвост у нас позади, а визг — спереди. А если ты визжишь во время телепередачи, то сразу же вылетаешь за дверь. И долго чувствуешь, что у тебя есть хвост.
Даже не знаю, может, лучше быть бесхвостым и, как улитка, одноногим?
Улитка, между прочим, прекрасно управляется и с одной ногой. Конечно, зайца ей не догнать. Почтальона или трубочиста не прогнать. Но улитка живёт и не тужит. Ползёт себе со скоростью три метра в час. Я же, как вам известно, даю тридцать пять километров! Мы, собаки, народ трудовой. Мы и охотничьи, и сторожевые. Мы и следопыты, и овчарки, и пастухи, и служебные собаки, и, наверное, ещё какие-нибудь. Но больше я не знаю. А вы когда-нибудь слыхали про улиток охотничьих, сторожевых или служебных? То-то и оно, улитки бывают садово-огородные. Но как они ни медлительны, ни саду, ни огороду от них бегством не спастись. Забор мешает.
Улитки, как и мы, собаки, живут в конуре. А точнее — в домиках. Только свой дом они повсюду таскают с собой. На собственной спине. Оно и понятно. Ведь если улитка отползёт от дома метров на десять, то засветло вернуться не успеет. На одной-то ноге! А в темноте попробуй попади в свой дом!

Собачья конура — это спальня. Мы в конуре не едим, гостей не принимаем. Поспим — и на улицу. А для улитки её домик всё! Даже холодильник. Когда наступают жаркие летние дни, улитка переползает в тень, прячется в свой дом и закрывается крышкой. Как заслонкой. А осенью её домик превращается… в штопор. Только она не бутылки открывает. Ввернётся домиком-штопором в землю, захлопнет заслонку и спит целую зиму. До самой весны.
Я уже вам говорил, что у меня очень тонкая душа, и, когда вой в ней не умещается, я начинаю петь наши собачьи песни. Громко-громко. Как-то недавно я пел, а мимо проходили люди. Не пойму, почему им не понравилось! Они грозились кулаками и кричали на меня. И так каждый раз. А вот улитка, та меня растрогала. До слёз. Целый день ползла ко мне из сада. Добралась, когда уже смеркалось, и с большим чувством сказала:
— Маэстро! Вы прекрасно поёте! Какой успех! Какой успех! Где вы брали уроки?
— Ах, что вы! Какие уроки! — ответил я с присущей мне скромностью. — Это у меня прирождённый талант! А ещё, признаюсь, на том конце деревни живёт Кикина. Моя подружка. Это я для неё пою. Ей очень нравится мой голос!

— Как бы мне хотелось так же прекрасно петь, — печально вздохнула улитка. — Только кто же станет меня слушать? У меня нет ни друга, ни подружки.
— Не отчаивайтесь, — сказал я. — Кто-нибудь найдётся — улит или улитка. Обязательно! Вы совсем недурны собой.
— Ах, что вы. У нас не бывает улитов или улиток! Мы все одинаковые. Каждый из нас может быть и папой, а может быть и мамой. Один год мы откладываем яички, а на следующий уже не откладываем.
«Приветик! — подумал я. — Очень нужно — и папой и мамой! Ещё чего!»
Только улитку мне всё равно жалко. Я пригласил её в гости. Пусть ночует рядом с моей конурой. Всё равно ей обратно в сад не успеть. Такая ценительница искусства — и вдруг пропадёт по дороге.
А утром явились мальчишки. Целая ватага. Они собирают улиток. Ведь в некоторых странах улиток едят. И считают лакомством. Их даже разводят на специальных фермах. Моя улитка, увидав, что дело плохо, пустилась наутёк. Три метра в час! Самая большая скорость. Так можно спастись разве что от черепахи. Или от обыкновенного корыта.
— Лезь сюда! — крикнул я.
И она устроилась у меня между лапами. Мальчишки уже шуровали в нашем саду. Они, конечно, и мою улитку заметили. Стоят поодаль, подлизываются: «Барик, Барик, Баричек!»
Но меня не проведёшь.
— Пррочь! — проворчал я сквозь зубы. Их словно ветром сдуло. — Путь открыт! — тихонько сообщил я улитке.
Она выглянула из своего домика, глаза на лбу, нога — та самая единственная — дрожит от страха, сказала: «Спасибо!» — и поползла по своим делам.
А я сел и опять затянул свою песню, хотя луна ещё не взошла и на дворе стояло ясное утро. Я пел для улитки. Хотя знаю, что она объедает салат. У нас на огороде.


Я, ПЁС БАРИК, И ВЕРЕТЕНИЦА

Вот и наступил июнь, месяц «громкого крика». В июне мой хозяин прохаживается по саду и прикидывает, сколько будет сена. Мало или в самый раз. И чего ждать от погоды. Солнца или дождя. А потом, в один прекрасный вечер, он начинает ладить косу. А на следующее утро, тоже прекрасное, встаёт на рассвете вместе с курами и давай косить. Покосит немного и вдруг поднимает страшный крик.
Причин для крика много: например, я верчусь под ногами. Я убираюсь в сторонку. Тогда он вспоминает про муравьев. Понастроили муравейников, недолго об них и косу зазубрить. И будет не коса, а пила. А зачем ему пила? Потом хозяин ругает комаров. Кусаются. Потом ему становится жарко. А язык высунуть он не может — стесняется. Людям нельзя бегать, высунув язык, когда им жарко. Им это всё равно не поможет. Не то что нам, собакам. Потом у моего хозяина коса на камень находит. И тогда достаётся всем. Но больше всего крику перед самым обедом. Наверное, он от голода кричит. Всё ему не так. Но только хозяйка скажет: «Обедать», хозяин тут же становится добрым. Я, между прочим, тоже от обеда никогда не отказываюсь. Хозяин шагает к дому, я плетусь следом. «Ну, — думаю, — самый страшный крик уже позади! И вдруг — можете себе представить! — я замечаю на дорожке веретеницу, или, как её ещё называют, медяницу. Всё пропало! Самый страшный крик, оказывается, впереди. Целую неделю стояла жара, а тут, надо же, из своей норы вылезла эта самая веретеница! А это значит — тут я готов дать хвост на отсечение — польёт дождь! Непременно! И у моего хозяина промокнет сено. Значит, будет дождь, и гром, и молния! Громы и молнии будет метать мой хозяин. От злости. Мне в таких случаях лучше уносить ноги. Подобру-поздорову.
Веретениц люди знают, понимают, что они существа безвредные. Но тот, кто малость трусоват, бежит от них, словно увидел ядовитую змею. А она всего-то с мой хвост росточком и тощая, как куриная косточка. Зато цветом удалась! Бронзовая. И все-то она заранее знает: и когда заморозки начнутся, и когда дожди польют или жаркие дни наступят. Перед морозами она забивается в нору и спит там всю зиму. Норы у веретениц большие, и спят там двадцать, а то и тридцать веретениц. Спят спокойно, не вертятся. Соблюдают правила общежития.
Веретениц развелось бы на земле тьма-тьмущая. Ведь каждая веретеница откладывает по две дюжины яичек! Если б, конечно, никто их не трогал. Живут они — те, которые уцелели, — долго. Дольше, чем мы, собаки, раза в три. Они народ беззаботный и спокойный, а всем известно, что заботы и суета сокращают жизнь.
Но веретеницам тоже завидовать нечего. Каждый, кому не лень, так и норовит слопать её на завтрак. Или на ужин. Даже обыкновенная курица. Но вернёмся к сенокосу. Идём вместе с хозяином с работы, а на дорожке лежит веретеница. Я её увидал, расстроился и спрашиваю:
— Ты что же это вылезла? Значит, ждать дождя?
А она отвечает:
— Ждите. К вечеру. Теперь всю неделю будет лить. Без передышки. Я это давно чувствую.
— Ты что, — обозлился я, — не знаешь, как мой хозяин из себя выходит, если в сенокос дождь идёт? Не могла в своей норе подождать, пока он сено высушит?
— Кабы могла, то не стала бы вылезать, — обиделась веретеница. — Ты ведь не можешь в своей конуре усидеть, если чуешь почтальона? Или трубочиста? Вот и я перед дождём обязательно из норы выползаю.
Пришлось согласиться. Я пообедал и собрался было вздремнуть, вдруг слышу, кто-то топает. Я выскакиваю из будки, и что я вижу?! Бедняжка веретеница что есть мочи удирает, а за ней несётся соседский кот! Впрочем, какой там кот, недопёсок, а если точнее — недокоток. Цап! — и уже держит лапой!

— Бррысь! — кричу. — Отпусти сейчас же! Не то я тебя разорву!
Я пришёл в такую ярость, будто я вовсе не Барик, а по крайней мере дог — наш собачий великан.
А моя подружка веретеница вдруг захихикала:
— Хихи-хаха!
— Что это тебя разбирает? — обозлился я. — Ведь он тебе хвост оторвал!
— Хихи-хаха-ха! — не унимается она. — В том-то всё и дело, что у нас хвосты отламываются и опять вырастают. Так нас природа создала: схватит кто-нибудь за хвостик, мы его в зубах злодея оставим, а сами удерём. Что нам хвост? Он у нас новый вырастет. Лучше старого. Вот какие мы хитрые.
— Хороша хитрость! — ужаснулся я. — Когда мне хвост прищемят, я ору, будто меня режут, а тебе совсем оторвали — и ты ещё радуешься. Ну и чудаки вы, змеи!
— А мы вовсе не змеи. Мы из семейства ящериц. У всех ящериц новые хвосты вырастают. Заведи и ты себе такой хвост, дольше жить будешь.
— Нет уж. Что-то не хочется. Нам хвост нужен. Мы им виляем туда-сюда, туда-сюда, когда друга видим. Как, по-твоему, головой мне, что ли, вертеть, когда хозяина встречу? У меня для этого хвост есть!
Тут как раз из дому вышел мой хозяин. Он обтёр жир с подбородка и поправил одеяло под мышкой. Ясно! Идёт вздремнуть после обеда.
И вдруг взглянул на небо! Что тут было! Он кричал и топал ногами. И метал громы и молнии. Потом схватил грабли и кинулся к своему сену.
Я поскорее забрался в конуру и сделал вид, будто сплю. Если перед дождём попадёшь кому-нибудь под ноги, непременно хвост отдавят. Что за радость? Я ведь собака, а не веретеница и не ящерица, у меня новый хвост не вырастет.


Я, ПЁС БАРИК, И МОЙ КРОТ

Вот и наступил июль, месяц «собачьей стойкости». В июле все говорят о нас с восхищением. Потому что перед такой жарой, как стоит в июле, устоять можем только мы, собаки. Про обычную погоду люди говорят: тепло; когда становится тепло, они говорят: жара; а в жару у людей уже нет слов. Ещё люди говорят: «собачий холод», значит, можно сказать и «собачья жара»? Собачьей жары, кроме собак, вынести никто не может. Я и то лежу, высунув язык, и тяжело дышу. И немножко завидую кроту. Ему-то под землёй не жарко. Но вы слыхали когда-нибудь о том, что крот — стойкий? Я тоже не слыхал. И всю жизнь провести в темноте мне совсем неохота. Вообще-то к жизни под землёй надо приспособиться. У нас, у собак, например, ноздри, как и положено, в носу. А у крота — под носом! Чтобы земля не набивалась, когда он её носом роет. Лапки у него короткие и широкие. Как лопаты. Лежит крот на брюшке, лапками копает, носом помогает. У меня лапы длинные, лёжа не много наработаешь. Зато, когда мне скажут «дай лапку», я даю, а крот не может, как бы ни старался. Правда, его об этом никто не просит. Насколько мне известно. Понимают, что дать можно только длинную лапу. Лапы у крота маленькие.
Крот добывает себе пропитание только в своих подземных коридорах-переходах. Трижды в день делает обход и съедает всё, что попадётся. Жуков, червяков, букашек.
Я сколько раз слышал, как он шебуршит под землёй у нас в саду.
— Хорошо тебе, — крикнул я ему, — у нас здесь собачья жара, а ты там прохлаждаешься!
— Что ты, сынок, — кряхтя, ответил крот, — разве я прохлаждаюсь? Я метро строю, подземные переходы. Кротопровод. Мы, кроты, ещё когда метро придумали! И прорыли его под всей Европой!
Четыре дня крот проводил под нашим садом линию метро. Весь сад покрылся кучами земли. Мой хозяин, если такую кучу видит, из себя выходит. Стоит и ждёт, когда земля начнёт шевелиться. В руке мотыгу держит, рядом ведро с водой. От ярости на месте пританцовывает. Там кроту внизу всё слышно. Он сидит тихо. Носа не высовывает. На пятый день, к вечеру, мой хозяин взял себя в руки. Стоит как вкопанный, только глаза сверкают. Крот потерял бдительность. Решил, что наверху никого нет, и давай рыть, копать, землю отбрасывать. Мой хозяин рванулся — и вот крот уже в ведре с водой бултыхается!
— Aгa! Попался! — закричал мой хозяин. Как будто поймал не какого-то несчастного кротишку, а по крайней мере буйвола. — Попался! Сейчас я с тобой разделаюсь! Я тебе покажу, как в нашем саду безобразить!
Схватил ведро и бегом к реке.
— Утоплю, — кричит, — как старую галошу!
И — буль-буль-буль — мой крот скрылся под водой! Я — за ним. Спасать. Мне крота жалко. По-моему, крот похож на не совсем удавшуюся собаку: четыре лапы, шубка, хвостик. А что лапку не может дать, так ведь и такса тоже не даёт. Как ни верти хвостом, она же собака!
Я доплыл до того места, где круги пошли, смотрю, а мой крот вынырнул. Плавает! И тоже по-собачьи! Вот это стиль!

— Из-за чего такая паника? — спокойно спрашивает крот, увидав меня. Впрочем, увидеть меня он не может. Крот почти ничего не видит.
— Не из-за чего, а из-за кого! Из-за тебя, несчастный! — рассердился я. — Стараюсь, стараюсь, а он и не думает тонуть.
— А при чём тут я, — с важностью отвечает крот. — Уж не воображаешь ли ты, сынок, что я не могу переплыть реку? Хоть я не молод, два года стукнуло, но на это ещё силёнки найдутся.
Я не стал к нему приставать и вернулся на берег. Сел и внимательно смотрел, пока мой крот не выбрался на сушу.
Потом бросился догонять хозяина. Он размахивал пустым ведром и весело насвистывал. Справился с кротом. Ха-ха-хав! Как же!
В тот день мы все были счастливы. Все втроём: хозяин — что утопил крота, я — что он его не утопил. И крот — потому что переплыл реку, хотя ему уже два года.
Все мы считали, что день удался на славу, забыв о том, что на дворе стояла собачья жара.


Я, ПЁС БАРИК, И МОЯ ЛЯГУШКА

Вот и август пришёл. Месяц «покинутых Бариков». С июля до августа я всем просто необходим. Каждый, кому не лень, пристаёт с нежностями. Кормит. Приглашает в гости. Но в августе вдруг въезжает во двор мой хозяин на своей тарахтелке — он-то называет её «автомобиль», — и поднимается кутерьма. К машине волокут чемоданы, свёртки, сумки и прочую дребедень, а мой хозяин почти всё это заталкивает в её нутро. Потом выкидывает обратно на землю и укладывает заново. Потом выкидывает в третий раз и начинает запихивать ещё лучше. Всем это очень интересно, и домашние обступают автомобиль. И дают советы. Я в такие минуты забиваюсь в свою будку. Я-то знаю, что будет. Мой хозяин побагровеет, вылезет из кузова потный и озверевший и так заорёт, что на крыше затрясётся труба!
В конце концов умещается всё. Хозяева толпятся возле меня: «Баричек, пока! Веди себя здесь хорошо и стереги как следует!» Хозяин взнуздывает свою тарахтелку, все машут мне из окошек, и я становлюсь одиноким и брошенным. Насчёт кормёжки я не беспокоюсь, об этом позаботится молодняк нашей соседки. Но какая ответственность! Это может представить себе только тот, кто побывал в шкуре брошенной собаки. Ведь на мне остаётся всё хозяйство.

Соседкины мальчишки — это обездоленные человеческие детёныши, которые не принадлежат ни одной собаке. Но в августе они становятся моими и хотят получить от меня всё, что только могут. И вот я каждый день вожу их к реке, но только по вечерам, когда у воды нет никого, кроме лягушек.
Летом лягушек ещё можно выносить, но весной я их растерзать готов. Все ночи напролёт орут, не закрывая рта. Лягушачий концерт! Можете себе представить, что это за удовольствие!
Ничего похожего на птичье пение. И даже не собачье.
Когда поёт дрозд, тоже не велика радость. Вся его песня состоит из угроз другим дроздам, чтобы они убирались с этого места подальше.
А лягушки, наоборот, квакают, чтобы сообщить: хочу, мол, с вами познакомиться! И если их песню можно было бы перевести на человеческий язык, то она звучала бы, наверное, так: «Я одинока, умна, мила, люблю лягушачьи концерты на вольном воздухе, приходите, будем дружить!» И всегда находятся желающие. Лягушка откладывает пять или даже десять тысяч икринок, из которых потом выводятся головастики. Конечно, их будет значительно меньше. Ведь икринки многим идут в пищу. Лягушка появляется на свет не сразу, не то что щенок — уже готовеньким. Она выводится из головастика постепенно. У головастика вырастает хвост, потом передние лапки, потом задние, и только когда хвост отвалится, получится лягушка. Я сказал, что лягушки орут, не закрывая рта, это не совсем так; они, конечно, орут, но с закрытым ртом! По крайней мере, та, моя знакомая.
Как-то я доставал из воды палку, раз десять не меньше, а в одиннадцатый не захотел. Я сделал вид, что её не вижу, и уставился на провода на столбах.
— Что, провода разглядываешь? — слышу вдруг голос рядом.
Это была моя лягушка.

— А чего мне на них глядеть, пусть хоть пропадом пропадут, если они не на моём дворе!
— Ничего другого я от тебя и не ждала, — с укоризной квакнула лягушка. — Мы, лягушки, открыли электричество! Несём земному шару цивилизацию, а зачем? Ведь вас, собак, она совсем не коснулась. Вы как были собаками, так ими и останетесь!
Буль! — и скрылась под водой. К своему счастью! Я — добряк и долго терплю, но когда моё терпение лопнет, то берегись! Страшнее меня и свирепей не найдётся в целой деревне. Можете спросить у почтальона. Или у трубочиста!
Насчёт того, что лягушки открыли электричество, это, между прочим, всем известно. Синьору Гальвани приготовили к трапезе лягушачьи лапки — в Италии и в некоторых других странах они считаются лакомством. Лапки висели на медных проволочках на железных перильцах. Их раскачивал ветер. Стоило только какой-нибудь лапке коснуться железа, как она начинала дёргаться. Гальвани поглядел и воскликнул: «Ах, ах! Электричество!» А может быть, он воскликнул что-то другое.
Но если вы хотите приписать это открытие лягушкам — воля ваша, тогда уж считайте, что кошки изобрели письменность. Или я придумал слово «конец», потому что на этом и кончаю свой рассказ.
Кончаю потому, что уже рассказал вам достаточно. И теперь вы знаете, как живу я и как живут некоторые животные вокруг меня. Я, конечно, уверен, что ни одно животное не может сравниться с собакой.
Но ещё я знаю, что мир только тогда прекрасен, когда мы живём все вместе.
И мы, собаки, и читатели детских книжек, и ёжики, и олени, и даже горластые лягушки. Если бы весь мир был населён одними только Бариками, или читателями детских книжек, или только ёжиками, то представляете, какая была бы скука!
Итак, всего вам доброго! Если я вам понадоблюсь зачем-нибудь, вы всегда найдёте меня в моей конуре.
Всё! Гав-гав!
Ха-ха-хав!


А это наш собачий календарь. Постарайтесь запомнить:

Январь   — месяц «опущенного хвоста»
Февраль   — месяц «снеговиков и снежных баб»
Март   — месяц «улыбнись и прищурь глаза»
Апрель   —месяц «кусачих блох»
Май   — месяц «собачьих песен»
Июнь   —месяц «громкого крика»
Июль   — месяц «собачьей стойкости»
Август   — месяц «покинутых Бариков»
Сентябрь   — месяц «смени свой наряд»
Октябрь   — месяц «еды хоть отбавляй»
Ноябрь   — месяц «мокрых лап»
Декабрь   — месяц «всё в миске замёрзло».

Всё!
Уффф! Теперь и передохнуть можно!

Автор: Непил Франтишек, перевод с чешского Вера Петрова
Художник Хелена Зматликова
Страницы:
1 2 3

Добавить свой комментарий без регистрации

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
  • Яндекс.Метрика