Буян

Ели, поднимавшиеся рядом с поскотиной, все до одной были увешаны тяжелыми гроздьями молодых шишек. Так что в лесу для белок был корм, но пока нигде не мог отыскать я следов пребывания этих пышнохвостых зверьков. В еловых вершинах крутились лишь неспешные стайки клестов-еловиков. Клесты срывали шишки и, только-только начав их шелушить, не удерживали и роняли одну за другой на землю. Казалось бы, белки могли разыскать и эти оброненные клестами шишки, но и на земле не было никаких беличьих следов.
Оставив Боцмана в поскотине выслеживать рябчиков, я следом за Буяном вступил в перезревший осинник и почти тут же услышал громкое хлопанье крыльев большой, тяжелой птицы. Глухарь сорвался с земли, когда мимо него стрелой пронесся мой Буян, и, видимо, желая сначала разобраться, кто именно побеспокоил его, не скрылся сразу в чаще, а взгромоздился на высоченную осину.
До птицы было еще далеко — стрелять бесполезно, но в бинокль я мог хорошо рассмотреть старого петуха-мошника. Он сидел на суку открыто, гордо и внимательно посматривал вниз, где только что промчался мой Буян.
Буян, как и до этого в поскотине, так же случайно спихнул и глухаря, оказавшегося на его пути, и не обратил внимания даже на хлопанье крыльев взлетевшего петуха.
Как хотелось мне тогда все-таки подойти к глухарю, выцелить и снять его с осины, а затем призвать к себе Буяна и показать ему добытую птицу: может быть, хоть что-то и проснется вдруг у моего зверового пса, может быть, запомнит он запах мошника и станет в конце концов работать по этой дичи. Но подойти к глухарю, открыто сидящему на дереве, я никак не смог: потревоженная собакой птица была очень внимательной.
Если бы сейчас тут вместо Буяна была бы деликатная собака, которая, отойдя немного от дерева, на которое взлетел глухарь, раз за разом не очень громко подавала бы голос. Глухарь видел бы такую собачку, следил бы только за ней, и мне, охотнику, тогда не стоило бы больших трудов приблизиться к птице на верный выстрел. Увы, такой собачки-помощницы сейчас рядом со мной не было, и глухарь, почти тут же отметив мой интерес к своей персоне, снялся с дерева и скрылся в чаще.
Так и вернулся я обратно из своего первого таежного похода, увы, ни с чем. Следом за мной примчался и Буян, выбегавшийся и, по-моему, полностью удовлетворенный своей бестолковой беготней по лесу.
Боцман, как и я, весь день старался отыскать в лесу хотя бы следы белок, но никакой утешительной информации не добыл. За грибной солянкой и чаем я полегоньку стал расспрашивать нашего хозяина о здешней охоте и прежде всего, конечно, о белках, которые, судя по урожаю еловых шишек, должны были присутствовать в этих местах.
Вениамин Александрович, конечно же, был охотником, как почти все местные мужчины, вернувшиеся домой с войны, хотя охотиться после тяжелого ранения ему было не очень просто: его левая рука была сведена углом в локте, недвижны были и пальцы-культя этой руки. Раненая рука, видимо, сильно мерзла даже в небольшие холода, и уже сейчас, в эти прохладные сентябрьские дни, у Вениамина Александровича на левой руке была шерстяная рукавица. Так что заряжать — разряжать ружье он мог только одной правой рукой, ну а отказавшую левую руку использовал как упор при стрельбе.
Вот так и ходил этот охотник-старатель вместе со своей собачкой Пальмухой за самым разным пушным зверем. И ходил, видимо, успешно, ибо к концу зимы добытой пушнины набиралось у него чуть ли не полный мешок.
Три года спустя я навестил Вениамина Александровича в самом конце зимы и уже не следующий день после нашей встречи вместе с гостеприимным хозяином отправился в Воробьево сдавать добытую им за сезон пушнину. Лошадка резво перебирала ногами, легкие сани споро шли по морозной колее. Вениамин Александрович держал вожжи, я же расположился сзади возницы по соседству с большим мешком, в котором и была аккуратно сложена всевозможная дорогая рухлядь. Были здесь и куницы, и выдры, и ондатры, и, конечно, белки. И все это с одной рукой, с легоньким ружьишком-одностволочкой и с неказистой остроухой собачонкой Пальмухой.
Чуть позже я увижу эту Пальмуху в лесу и подивлюсь тому, что манера работы этой добычливой охотницы была совсем иной, чем привычка моего Буяна прочесывать кругами все доступные для него места. Пальма обычно шла впереди хозяина, держалась на виду и просто так не сходила с тропы. Казалось, что никакая охота ее вообще не интересует: идет и идет она туда, куда направляется ее хозяин. Но вот что-то изменяется: Пальмуха сразу останавливается, сторожит уши, поднимает голову и тут же исчезает с тропы. Останавливаемся и мы, ждем, а там и слышим в стороне короткий взлай нашей собачки: «гав — гав», затем снова «гав — гав» — и так ненавязчиво, так деликатно.
Пальмуха отдает голос на вершину высоченной ели. Присматриваемся и, наконец, видим белку, прижавшуюся к стволу дерева. Выстрел. Зверек на земле. Пальмуха подскакивает к нему, убеждается, что он не собирается никуда скрываться, и отходит в сторону…
И снова тропа, снова впереди нас потихоньку катит и катит себе наша Пальмуха и снова, что-то учуяв, узнав, скрывается в чаще и оттуда опять подает голос: мол, пожалуйте, еще одна белка.
Не знаю, может быть, такая манера работы, которую демонстрировала мне собачка-добытчица из вологодской деревни Дюрбениха, кому-то из наших столичных мастеров и не приглянется, но я работой Пальмухи был покорен и теперь мечтал только о такой собачке. И Бог в конце концов услышал мои молитвы. После Буяна, Бурана, Шихана, после зверовых западносибирских лаек судьба подарила мне премилое существо, русско-европейскую лаечку Лапку, которая работала в лесу так же аккуратно, так же точно, как собачка Вениамина Александровича. И охота с моей Лапкой была не охотой, а наслаждением.
А пока, до встречи с Лапкой, мне предстояло долго и трудно добиваться от своих зверовых по природе собак старательной работы по все той же мелочи, вроде белок и глухарей.
В ответ на все мои вопросы по части белок, присутствие которых по окрестным местам мы с Боцманом сегодня так и не смогли обнаружить, Вениамин Александрович, сам очень заинтересованный в охоте за этими зверьками, поведал нам следующее.
Да, действительно, сейчас в лесу белки нет совсем. Не показалась белка в этом году и ко ржаному снопу, хотя шишка на елке есть, уродилась. Но белки, которые показываются здесь в то время, когда убирают рожь, не остаются на зиму, а уйдут куда-то дальше — это ходовые зверьки. А ждать надо белку на овсяной сноп. Если белка явится на овсяной сноп, то есть к тому времени, когда начнут убирать овес, то такая белка уже никуда скоро не уйдет. Вот тут-то и радость нашим охотникам: дождутся, когда белка оденется в зимнюю одежду, и начнут свой промысел-добычу.
Срок овсяного снопа уже вроде бы и наступил — овес уже начали убирать с полей, а вот белок пока не видно, хотя корм для них, еловые шишки, есть.
Но бывает тут и такое: выпадет урожай на еловую шишку, а белка так в этот год и не придет. Тогда смотри по еловым вершинам птиц-клестов. Если много в лесу клестов, значит, много накидают они на землю еловых шишек — всю сорванную шишку клест никогда не вышелушит, уронит ее на землю. Здесь шишка в целости и сохранности и пролежит под снегом до следующего года — и станет тогда зрелая еловая шишка именоваться паровой. И семена в ней все сохраняются, это только из тех шишек, что останутся на ветках, семена разлетятся по весне. Вот на такую паровую шишку, что как бы заготовили впрок, сохранили птицы-клесты, и явится уже на будущий год белка, обязательно явится.
А что будет в этом году? Бог его знает. Ждать надо…
И мы ждем. Ждет и Вениамин Александрович и вместе со своей Пальмухой нет-нет да и заглядывает в лес и возвращается тоже ни с чем — пока Пальмуха ни разу не подала голос по белке. Так что скорей всего нам с Буяном никакая белка в этом году не встретится.
Я, конечно, расстраиваюсь, но мой Буян никак не собирается унывать — он по-прежнему носится по тайге, кого-то разыскивает и в конце концов находит и останавливает лося-быка, а там, день спустя, оповещает нас громким, злым лаем, что отыскал он в тайге совсем серьезного зверя.
Первое, что мы сразу предполагаем: Буян загнал на дерево рысь! И тут же опускаем в стволы своих двухстволок по паре патронов с картечью.
Буян по-прежнему продолжает зло и громко отдавать голос, и отдает голос он определенно куда-то вверх, то есть работает по зверю, сидящему на дереве. Мы осторожно подходим к тому месту, где наша собака держит рысь, и, конечно, помним, что стрелять рысь, которую собака загнала на дерево, надо очень точно, по месту, чтобы раненый зверь, оказавшийся на земле, не поранил собаку — такая встреча может окончиться для собаки плачевно.
Мы уже видим нашего Буяна — он чуть в стороне от дерева, высоко поднятая голова и все тот же злой, частый, неукротимый лай. Приглядываемся к дереву, ищем рысь, но пока не находим. И наконец обнаруживаем кота, обыкновенного домашнего кота, плотно прижавшегося к суку.
От того места, где Буян отыскал свою «рысь», до ближайшего населенного пункта, вполне пригодного для проживания домашних котов и кошек, было не так уж близко. Какая нелегкая занесла этого усатого-полосатого путешественника в такую даль, в самую таежную глухомань? Я оттаскиваю в сторону беснующуюся собаку и пытаюсь вступить хоть в какие-то переговоры с обнаруженным нами бродягой. Но кот неумолим — он нас попросту игнорирует.
Тогда я еще не знал, что у местных котов давно вошло в привычку по весне, как только начнут подсыхать лесные дороги, отправляться в тайгу и, как ни в чем не бывало, возвращаться обратно только с крутыми осенними холодами, чтобы здесь, в родном жилище, на теплой печи пережить вместе с остальными домочадцами глухие зимние дни, а по весне снова собраться в свой отхожий промысел. И что интересно, такими путешественниками в здешних местах были только мужские особи мяукающего племени, женская же часть кошачьего населения никуда особо от дома не отходила и была занята по летнему времени воспитанием подрастающего поколения.
В тех же охотничьих билетах, которые выдавались тогда нам, охотникам, в графе «обязанности» черным по белому значилось, что каждый охотник обязан бороться с бродячими собаками и кошками, ибо эти бесхозные путешественники порой становились чуть ли не главными разбойниками в охотничьих угодьях. Вот и этого кота, застигнутого нами в его разгульном походе, нам следовало просто-напросто пристрелить, но ни у меня, ни у моего друга-товарища рука так и не поднялась на этого бесстрашного бродягу.
Кота мы оставили в одиночестве переживать встречу с охотниками и с серьезной охотничьей собакой, а Буяна, как могли, постарались успокоить.
Если в случае с «рысью» наш пес явно опростоволосился, то, встретив свежие медвежьи следы, повел себя просто молодцом.
По медвежьему следу Буян шел молча до тех пор, пока не встретился со зверем. О том, как проходила эта встреча, мы, к сожалению, могли судить только по голосу Буяна, ибо прийти на помощь к нему не решились по той причине, что время было уже позднее и свидание в сумерках с медведем, которого старается остановить, удержать на месте собака, казалось нам делом крайне рискованным — уж пусть Буян самостоятельно решит, когда окончить этот «разговор» на повышенных тонах.
Мы поднялись в гору, на которую вслед за медведем ушел Буян. Медвежий след перевалил лысоватое всхолмление и стал спускаться к реке. Туда ушла и собака. Судя по всему, медведь двинулся дальше по самому берегу речки. Тут-то и настиг его наш Буян.
Отсюда, с бугра, мы хорошо слышали, как Буян громким, злым лаем старался остановить зверя, работая, видимо, впереди, около морды. Но медведь шел дальше, не обращая внимания ни на какие угрозы. И тогда Буян обрывал свои грозные предупреждения, и вместо них до нас доносился резкий, недовольный рык медведя — это наша собака оказывалась сзади зверя и, желая все-таки хоть ненадолго задержать его на месте, не дать ему быстро уйти, старалась ухватить врага сзади за гачи, за «штаны». Тут-то серьезно потревоженный зверь и оповещал окружающие места хриплым рыком.
И снова Буян «орал» на медведя, вставая у него на пути, и снова, не добившись тут ничего, отскакивал назад и старался ударить зубами по задним лапам.
Но долго удерживать на месте здоровенного зверя, направлявшегося куда-то по своим, видимо, очень важным делам, Буян все-таки не мог — не равными были силы, хотя, случись все это днем, на свету, я думаю, мы смогли бы подойти к медведю достаточно близко. Так что нашей собаке за такую работу полагалась определенно высокая оценка.
Буян разыскал нас уже совсем в темноте. Я осмотрел своего разгорячившегося охотника и вроде бы не обнаружил на нем никаких следов жесткого контактного боя.
Что еще особенно запомнилось мне после тех сентябрьских путешествий с Буяном по вологодским лесам?
Если к рябчикам и глухарям мой пес так и не обнаружил в себе никакого интереса, то тетерева однажды его вдруг заинтересовали, и он с ходу поднял со жнивья овсяного поля целую стаю лесных кур и петухов. И стая эта была столь многочисленна, что я невольно сравнил ее тогда с осенней стаей грачей, собравшихся на юг. Такого множества тетеревов, разом вылетевших на кормежку, мне больше нигде не привелось наблюдать.
Поднятые Буяном и подгоняемые им тетерева стаей-тучей исчезли в лесу. Следом за тетеревами умчался и мой пес. Как ждал я тогда, как хотел наконец услышать своего Буяна, подавшего голос по посаженной им птице, по тетереву, усевшемуся на дереве. Тогда бы я постарался подойти к птице, которую отвлекала бы собой деликатная лайка, что не бросается в этом случае на дерево, где сидит тетерев, а только редко, не очень громко, раз за разом отдает голос-известие: здесь я, здесь тетерев.
Увы, никаких признаков возможной деликатности у своего Буяна я пока так и не обнаружил. Пес, поднявший на крыло стаю-отряд тетеревов, молча, как по медвежьему следу, кинулся вслед за улетевшими птицами, еще дальше разгоняя их по лесу. А какой дурак-тетерев при такой напористой собаке сразу опустится на вершину дерева и будет, не торопясь, рассматривать сверху своего врага? Нет, эти птицы правильно оценивали обстановку и стрелой неслись как можно дальше от опасного места.
Такие многочисленные тетеревиные стаи-отряды мой Буран поднимал здесь часто и всякий раз, видимо, считал своей обязанностью только угнать этих самых птиц как можно дальше в лес.
Что еще до сих пор помнится мне из тех сентябрьских охот на севере?
После хмарых, сыроватых дней вдруг с утра показалось приветливое солнце, последнее солнце уходящего сентября. И сразу в ответ этому солнцу чисто заголубело небо над островками, грядками золотистых осенних березок. Вот здесь-то, возле такого праздничного островка молоденьких березок, поднявшихся посреди недавно убранного хлебного поля, я буквально спихнул вальдшнепа, за ним тут же второго, третьего.
Какая чудесная осенняя высыпка этих тайных обитателей лесной чащи была подарена мне в тот раз! Я очень медленно шел вдоль разнаряженных березок, а вальдшнепы все вылетали и вылетали передо мной и низом, почти над самым жнивьем, плавно уходили в сторону леса. Голубое-голубое небо, живое золото осенних березок и тихий, колдовской полет-течение бурых птичек одна за другой, как большие осенние листья на неспешном ветру, низко плывущие над светлым-светлым жнивьем, оставшимся после совсем недавно убранных хлебов.
Свои охотничьи тропы мы с Буяном проверяли исправно каждый день, оставив нашего друга Боцмана добывать рябчиков на пропитание всего нашего прожорливого сообщества. Но как-то я заленился, не пошел в тайгу, остался дома, и Юрка-Боцман вдруг выразил желание взять с собой на охоту Буяна.
— Да, пожалуйста, возьми ради Бога.
До леса Боцман вел Буяна на поводке, спустил с поводка только на таежной тропе и, ничего не подозревая, стал все дальше и дальше забираться в еловую чащобу, ожидая, как я в таких случаях, что его сегодняшний помощник Буян вот-вот подаст голос по какой-нибудь дичи. Но Буян все молчал и молчал и даже не показался ни разу на тропе, хотя было у него в правилах постоянно обрезать наш путь, чтобы держать под контролем все наши передвижения. Боцман наконец забеспокоился, стал призывать собаку свистком, затем даже выстрелил вверх, на что Буян обычно всегда откликался, но и тут никакого известия от собаки так и не получил. А вернувшись домой, наш друг-товарищ встретил Буяна у крыльца той избы, где мы на этот раз остановились.
Когда Боцман с Буяном отправились на охоту и я только-только расслабился и постарался забыть хотя бы на время все переживания-ожидания, связанные с моим четвероногим воспитанником, за окном дома мелькнула светлая тень, а следом и раздался короткий взлай: мол, вот он я, прошу любить и жаловать. Я вышел из дома и у крыльца, конечно, увидел своего Буяна. Особой радости от встречи со мной он тут не выразил, но и без лишних слов мне стало понятно все, что он мог бы мне тогда сказать: мол, без меня, хозяина, он ни на какую охоту ни с кем никогда не отправится.
Черта эта прекрасная, мне бы тут только радоваться да радоваться: надо же, такая преданная собака, но вместо радости меня посетило беспокойство. Дело в том, что уже с лета я стал думать о том, куда бы поселить мою собаку хотя бы на зиму, чтобы прежде всего не томить ее городской жизнью. Да и мои дела на работе складывались так, что находиться постоянно в Москве я не мог: меня ждали зимой командировки, хоть и не очень длительные, но частые разлуки с собакой. Кто будет ходить за ней в это время?
Я уже упоминал в начале рассказа, что для добрых отношений охотника с его собакой очень нужна помощь близких людей, помощь семьи. Но такая помощь в то время мне, увы, «не грозила». Та милая женщина, что приютила моего Буяна у себя на лето, не прочь была взять его и на всю зиму. Но мою собаку ждала только цепь и собачья будка. Подыскать какое-нибудь подходящее место под Москвой, найти подходящих людей, лучше всего охотников, мне еще не удалось, и я решил оставить своего Буяна пока здесь, под Вологдой. И уже подыскал такого человека, охотника, который согласился на все мои условия. И меня все устраивало в нашем договоре — собака будет все время на охоте.
Но как расстаться с собакой? Я-то это расставание постараюсь как-нибудь пережить, а Буян? Легко ли примет он другого хозяина?… Честно говоря, я тут вначале не очень беспокоился, надеясь, что новый хозяин-охотник быстро установит с моей собакой, тоже страстным охотником, дружеские отношения. Но так считал я лишь до того дня, когда Буян, отправившись в лес с Боцманом, бросил его и вернулся ко мне.
И вот самый последний день на вологодской земле. Раннее-раннее утро, еще совсем темно. Мы заранее, с вечера унесли свои рюкзаки в тот дом, где жил возница, что обещал доставить нас на лошади все через тот же самый волок к автобусу. Потихоньку прощаемся с хозяевами дома, радушно принимавшими нас. Буян остается в доме, на сараях и, пожалуй что, не отмечает пока наш уход.
И вот лошадка потянула за собой телегу, мы шагаем рядом с повозкой, спускаемся с горы, на которой стоит деревня, снова поднимаемся уже на новый бугор-гору, и тут до нас доносится тоскливый, гнетущий вой-стон собаки.
Это выл Буян, все-таки догадавшись, что мы его оставили одного.
Вынимающий душу стон преследует нас долго, надолго он остается со мной и сейчас, много лет спустя, все еще очень беспокойно помнится мной.
С охотником, которому я оставил на зиму Буяна, мы договорились переписываться. Я жду оттуда известий и, наконец, получаю письмо.
После нашего отъезда Буян три дня лежал пластом, ничего не ел. На четвертый день его отпустили на волю, боясь, что он погибнет от тоски. И Буян тут же исчез.
Далее мою собаку видели везде, где хоть совсем недолго побывали мы. Буян появился даже там, за волоком, откуда и увез нас к железнодорожной станции автобус. Но дня через четыре он вернулся обратно в тот дом, где ему предстояло дожидаться меня, и вполне согласно принял новые партнерские отношения с новым хозяином-охотником.
Рассказывали затем, что мой Буян, оставленный на зиму на Вологодчине, вполне преуспел здесь в охоте за лосями. Особенно хорош был он в самой браконьерской охоте за лосем — в охоте по весенним настам, когда лось ломает наст, режет ноги и не так быстро уходит от преследования. Ходили с моей собакой по настам и за медведем, только что вышедшим из берлоги. И здесь охотники в Буяне вроде бы не разочаровались.
За зиму я все-таки подыскал под Москвой охотника, который был готов принять на жительство мою собаку. И по весне за Буяном в Вологду отправился мой друг Боцман.
Буян благополучно прибыл в столицу, а там и согласно принял свой новый дом. С ним под Москвой удачно охотились все за тем же лосем, а дальше мой пес обнаружил в себе охоту разыскивать барсуков.
Это тоже была своеобразная зверовая охота. За барсуком с лайкой обычно ходили в начале осени, перед тем как барсуки уйдут на зиму в норы.
Барсук отправлялся на свой промысел по ночам. Тут-то, выяснив по следам, что зверь недавно покинул нору, и пускали в поиск собаку. Собака находила барсука на его охотничьей тропе и либо задерживала его на месте до подхода охотника, либо сама давила найденного зверя.
Словом, во всех, не совсем законных для Подмосковья охотах мой пес весьма преуспел и за это пользовался особым уважением со стороны своего нового хозяина. И уважали Буяна-разбойника так сильно, что простили ему и его склонность к охоте за домашними животными. Так же, как когда-то «на даче», где Буян особо заинтересовался гусями, а следом и притащил домой задушенного гусака, «находчивая» собачка остановила в этот раз свой пристальный взгляд на кроликах, которые жили здесь же, при том же доме, где обустроился теперь и мой бывший пес. И однажды, открыв кроличьи клетки, Буян преспокойно, со знанием дела передавил всех кроликов, снес их на крыльцо дома и сложил здесь внушительной горкой.
Конечно, хозяин кроликов расстроился, но провинившуюся собаку особенно не наказал, надеясь и дальше на ее незаменимую помощь в более важных делах.

Автор: Анатолий Онегов
Рассказ опубликован в: «Охота и рыбалка» № 2(58) от 01.02.2008, «Охота и рыбалка» № 3(59) от 01.03.2008
Страницы:
1 2

Добавить свой комментарий без регистрации

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
  • Яндекс.Метрика