Старик и лошадь

Старик и лошадь

Проханов А. "Коневодство и конный спорт" №11, 1968г.

По зеленому лугу бродят лошади. Передние ноги у них спутаны, время от времени они вскидывают гривастые головы, тяжелыми прыжками перемещаются по лугу я снова погружают свои мягкие губы в траву.
На потемневшем бревне среди лошадей сидит старик, без шапки, с мягкой, приподнятой ветром, седой копной волос. Рядом с ним стоит лошадь. Она не ест, смотрит на старика спокойными темно-лиловыми ласковыми глазами, тихо поводит ушами, вслушиваясь в его речь, розовые мягкие ноздри дышат.
Старин сук, морщинист и слаб телом, руки у него длинные, костлявые под рубахой, лицо с бледно-голубыми глазами обращено к солнцу, и он говорит, одновременно наслаждаясь падающим на него теплом:
— Ну, Умница, что не ешь? Ты ешь, ешь, пока естся. Еда для вашей сестры первое дело. Гляди-ка, неровен час, Степан с обеда пожалует, опять в косилку пойдешь. Косилку оно не больно сладко таскать, за день натаскаешься. На себе, на себе все, на своем животе. Железо ведь. Железо, брат, дело тяжелое, Да и трава, надо сказать, уродилась. Что, на Пряном лугу ничего трава? То-то и оно, трава на Пряном густа. Тяжело ходить. Так ты меня, старика, слушай — ешь, пока естся. Степан, он, брат, шутить не любит, живо обратает и в дело. Ну ничего, не бойся, я тебе для силы овса подсыплю.
Лошадь прислушивается к словам стариковой речи, редко обмахивается хвостом. Ей нравится слушать «(громкие, урчащие, ласково-ворчливые звуки.
— То-то и оно, Умница, говорю, здоровье — первое дело. Человек ли, скотина. Сеть здоровье — гуляй, веселись, вино пей. И работа в сладость, и сон в сладость. Нет здоровья – все опостылит, и еда хошь самая сладкая, хошь самый мед. Целый день на печи валяйся, а все усталый, мет тебе покоя, болезнь точит. Ну ты ничего, конь добрый. На любую работу годиться. Тебя и в косилку, и силос грузить, и зимой в санях сено с полей свозить, и съездить куда. Одно слово, Умница. Не как те лодыри жеребые, пузами дышат. А и то сказать, жеребой не просто быть...
Старик поворачивает лицо к лошади; он не видит ее, налитых темнотой, ласковых глаз, тонкой развеянной гривы, ни всего ее большого, ладного тела; в глазах у него мягко дрожит чистая светлая синева, и в этой синеве что-то близкое, красное и большое. И весь луг, как ярко-зеленый ковер, с темными пятнами пасущихся лошадей.
— Я тебе, Умница, вот что скажу,—продолжает старик,— конечно, нас с тобой техника теснит, слов нет, С мотором, брат, шутки плохи. В одном моторе их, твоих, лошадиных-то, сил полсотни, а то и больше. Тут уж не спорь, поджимай оглобли. Это раньше лошадь — первое дело в деревне. Сам не доешь, а лошади ступай подсыпь. Сам под дождем стоишь, а лошадь плащом прикрой. Она тебя кормит, поит и одевает. Пахать ли — лошадь. Бороновать, жать ли, за дровами ли в лес — опять лошадь. Зерно возить, муку с мельницы, все ты, матушка. Цок-цок! Помер кто, выручай, вези в подземное царство. Все ты. А теперь не то. На поля с конем не суйся — трактор задавит. На шоссе к обочинке, к обочинке ближе! Да еще шофер сгоряча утешит: «Куда, слепой хрыч, под колеса суешься!» А и верно, иуды мы с тобой под колеса-то лезем. Бог с ней совсем, с техникой, Конечно, спасибо ей, нашему брату, хлеборобу, она подсобляет. Живот-то у нее железный! Только не мам с тобой на ней ездить, Умница, да! Молодые пускай. А мы с тобой и здесь постоим, в сторонка. Люблю я вас, кто греха таить! Шутка сказать, с измальства все вокруг вас верчусь. Вот уж старый стал, глаза худо видят, слезой прошибает, а все лучше меня никто за вами ходить не может.
Никто вашу лошадиную натуру распознать, как я не сумеет. Вот на прошлой неделе! Зорька слегла. Лежит и все! — В оглоблях ложится. Бок у ей пухнет. Что такое. Степан-то больно ученый, рак говорит. Рак! Я пощупал. Не рак, говорю, Степа, а змея укусила, когда без меня в болото загнали. Не трожьте ее, отлежаться дайте, а я ее сем подорожником лечить стану. И что ж ты — вылечил! Я, брат Умница, все про вас знаю. Я хитрый. Думаешь, не знаю, чего ты не ешь? Все знаю! На овес надеешься! У-у, прорва, не напасешься! — ласково ругается он и деланно, по-сердитому шевелит губами. Но лошадь понимает, что старик рисуется, и с любопытством, спокойно на него смотрит..
—Да,—продолжает старик.—Я тут каждый овражек, каждую балочку знаю. Знаю, куда табун повесть. Ты примечай, что я говорю-то, слушай! Вот, к примеру, сегодня. Пасись здесь, на лугу, не бойся, голодной не будешь. Слепни не слетятся. Потому ночью дождик прошел, холодно и ветер. Слепень на ветру держаться не может. Он под листом, забившись, сидит. Вот и пасись, радуйся. А завтра солнце — сюда не суйся, зажрут! В лес погоню. С лесником ругаться стану, а погоню. В лесу слепня нет, а скотина у меня сыта должна быть. А ты, лесник, не зевай, выписывай поскорее билет на лесную пастьбу, вот что! Опять же водопой! У леса лучше Копаного пруда нет. Залезай по шею, пей, купайся. Ваш брат купаться любит, известно. Да и то, в жару чего лучше! Мне, Умница, все известно. Даром, что глаза худо видят, а хитрости во мне еще много живет. Паси, говорит председатель. Пока лошади есть в колхозе, будет тебе работа. А неужто такое время придет, что лошадей и не будет?
Старик задумывается, думает — и не может представить такого времени. Видит он поля, забитые техникой, и дороги, запруженные летящими машинами, а все где-то представляется ему зеленый уголок луга с пасущимися лошадьми, и он, старик, среди них.
Лошадь стоит, принюхиваясь издали, как пахнут белые стариковские волосы; пахнут они знакомо, почти так, как сухая попевая трава,
—Ладно, Умница, трудовая ты лошадь, поживем — увидим. Ты готовься, после обеда на Пряный пойдешь. А этих жеребых не тронем, дадим доносить. У них забота большая. Они наш лошадиный род продлевать будут. А славные родятся жеребята! Глядишь, день-другой потолкутся, и пошел! Гладенький, тоненький сам, ножки, как струнки-лучинки, хвосток лучечком! Загляденье! Люблю я вашего брата, эх люблю! Старик тихонько смеется,
Лошадь поворачивает голову, пристально смотрит на луг с разбредшимся табуном, на дальнее поле с зелеными копнами сена, на лес, на излучину синей реки, потом нюхает чутко землю у себя под ногами и опять смотрит на старика, словно ожидая продолжение его речей.
Старик задумывается. Солнце греет его открытую голову, худую спину. От ровного пронимающего в его старую кровь тепла он забывается. Лошадь стоит, наклонившись над ним темной большой головой; красная грива тихо лежит, только несколько склеенных волосков, подхваченных ветром, весело вьются над шеей. Глаза ее темны, внимательны; она все ждет, не заговорит ли старик. Но старик молчит. греясь на солнце.

Вас заинтересуют так же следующие новости

Добавить свой комментарий

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
  • Яндекс.Метрика