Подвиг санитара

Подвиг санитара


Однажды в наш лазарет привезли раненую собаку. Пес был похож на кавказскую овчарку — лохматый, темно-серый, ростом с доброго теленка. И кличка у него была какая-то размашистая — Разливай.

Мы удалили осколки, и раны стали быстро заживать. У собак хорошо зарастают раны.

Недели через две, когда Разливай выздоровел и мы собирались отправить его в строй, в лазарет пришел хозяин. Был он пожилой, кряжистый, с большим скуластым лицом, выбритым до синеватого глянца. Обращаясь ко мне, поднял к козырьку руку и представился:

— Ефрейтор Ткачук. Санитар-вожатый. Раненых возил. Трех собак миной уложило, а нас с Разливаем смерть миновала…

Мощный его бас гудел, как из бочки. «Вот, наверное, поет!» — подумал я. Левая рука у ефрейтора была забинтована и висела на перевязи. На широкой груди поблескивала новенькая медаль «За боевые заслуги».

— Я сейчас в медсанбате, — продолжал Ткачук, — в команде выздоравливающих. Хотели меня эвакуировать дальше, да я упросил оставить. Наша дивизия для меня — дом родной.

Мы сняли Разливая с привязи. Он подошел к своему хозяину и ткнулся мордой в колени. Даже хвостом не вильнул.

— Суровый ваш Разливай… — сказал я.

— Такой уж у него характер, — пояснил Ткачук, — неразговорчивый. Но хозяина не подведет. Я его взять хочу. Можно?

— Пожалуй, можно, но зачем он вам теперь, один-то?

— Я ему напарников присмотрел в деревне. Буду готовить новую упряжку, а Разливай вожаком будет. Он у меня опытный: школу окончил и пороху понюхал…

Прощаясь, ефрейтор озабоченно сказал:

— Меня весна беспокоит… Снег скоро сойдет, а тележки у меня нет. На волокуше по земле тяжеловато.

— Приходите к нам, — пригласил я, — у нас кузница есть, и кузнец хороший. Может, что-нибудь смастерит…

— Спасибо, обязательно приду. Отпрошусь у командира медсанбата и приду.

Наш лазарет располагался в совхозе. Жители находились в эвакуации, и мы были полными хозяевами. Конюшни и коровники превратили в лазареты для раненых животных, в кузнице подковывали лошадей и чинили повозки. Был у нас замечательный кузнец Григорий Демин, мастер на все руки: он и лошадь подкует, и повозку починит, и часы исправит. Встречаются в народе такие таланты.

Через несколько дней Ткачук пришел, и я познакомил его с Деминым — светловолосым и голубоглазым парнем.

— Тележка нужна, — сказал Ткачук, — только хорошо бы колеса на шарикоподшипники поставить. Полегче возить собачкам.

— Не знаю, смогу ли, — ответил кузнец, — не делал таких. Подумать надо.

Демин не любил много говорить и давать обещания. Недалеко от нас, в деревне, стояла автомобильная рота. Кузнец, не откладывая, съездил туда и привез шарикоподшипники.

Ткачук и Демин приступили к работе. Стоял теплый, солнечный апрельский день. От земли, только что освободившейся от снега, шел парок. Кое-где нежными иголочками пробивались травинки. В такие дни как-то особенно томила тоска о доме, о мирной жизни.

Ткачук прикрыл глаза рукой от яркого солнца и сказал со вздохом:

— Эх, какая благодать!… Теперь бы землицей заняться… Кабы не война-то… — Потом в раздумье посмотрел на свои могучие руки и опять взялся помогать Демину.

Иногда они пели вполголоса. Голос Ткачука гудел густо, а тенорок Демина словно вился вокруг баса длинной, тонкой ленточкой. Как-то мы попросили их спеть в полный голос. Ткачук ответил:

— Нельзя мне. Враги услышат…

Мы были в пятнадцати километрах от передовой, но в шутке ефрейтора была доля правды. Голос у него был необычайной силы.

Через несколько дней тележка была готова. На деревянной раме крепились санитарные носилки. Они быстро и легко снимались, и на них можно было нести раненого. Ткачук был очень доволен. Прощаясь со мной, сказал:

— Золотые руки у Демина. Такой человек в хозяйстве — клад. — И добавил: — У меня сын вроде него, Сергей. Где-то под Ленинградом. Только что-то писем давно не пишет…

Санитар-вожатый увез свою тележку в медсанбат, и вскоре я увидел его за «работой».

В тележку были впряжены две пары разномастных собак: впереди, справа — серый Разливай, рядом с ним — рыжий Барсик, а в коренной паре — черный лохматый Жучок и белый Бобик. Все три новые собаки — простые дворняги, малорослые, но с растянутым мускулистым телом, как и подобает ездовой собаке. Видно было, что Ткачук подбирал их с умом. Рядом с ними крупный Разливай казался львом.

«Команда» у Ткачука была пока не дисциплинированная. Когда я увидел его «экипаж», Барсик, обернувшись, рычал, шерсть у него на холке дыбилась щетиной. Позади него волновался Жучок. Вот-вот сцепятся.

Ткачук крикнул:

— Барсик! Нельзя! — И хлестнул злобного зачинщика.

Барсик взвизгнул и притих. По команде «Вперед!» Разливай двинулся с места. За ним пошли и остальные собаки. Но Барсик все никак не мог успокоиться. Повернув голову, он опять зарычал на Жучка. Наверно, ему казалось, что Жучок хочет на него напасть.

Ткачук крикнул:

— Разливай! Фас! Жучок, тихо!

Разливай, не замедляя хода, схватил зубами Барсика за шею и тряхнул. Барсик заскулил, поджал хвост и притих.

Санитар-вожатый шел рядом с упряжкой. Команды понимал только Разливай, а другие собаки подражали ему. Иногда санитар укоризненно и строго покрикивал: «Бобик! Бобик!».

— Этот Бобик — большой лодырь и хитрец, — объяснил Ткачук, — от хода упряжки не отстает, а алык не натягивает. Крикнешь — тянет.

Впереди, недалеко от упряжки, шел солдат с автоматом. Вот он остановился и дал короткую очередь: тра-та-та-та… Собаки испугались, с визгом начали рваться из упряжи. «Стой!» — крикнул Ткачук. Разливай замер. Барсик и Бобик, глядя на вожака, тоже остановились и прижались к нему. А Жучок вскочил в тележку, ткнулся мордой в уголок и закрыл глаза. Ткачук начал успокаивать собак. Приговаривая и поглаживая их по спине, дал по кусочку мяса. А на Жучка крикнул:

— Эй ты, герой! Вылезай!

Жучок нехотя вылез и потянулся за мясом. Ефрейтор отвел руку за спину и строго сказал:

— Не заслужил. Место!

Выздоравливающие солдаты, наблюдавшие эту сцену, начали посмеиваться:

— И чего ты, Иван, с этими трусливыми зайцами возишься!

— Собачья кавалерия! Перегрызутся все. Ничего у тебя не получится.

Но Ткачука не так-то легко было вывести из равновесия:

— Конечно, служебных собак не сравнишь с дворнягами, но и от этих можно толку добиться. Дайте только срок.

Потом ефрейтор приучал их ложиться. Команду «Лежать!» выполнял только Разливай. Остальных приходилось укладывать. Ткачук брал собаку правой рукой за передние лапы и вытягивал их по земле вперед, а левой рукой слегка нажимал на спину, приговаривая: «Лежать. Лежать!» Собака ложилась.

После тренировки вожатый водворил своих учеников в загончик, сделанный из прутьев, налил им в корыто супу, покрошил конины. Собаки бросились к кормушке и, ворча, стали торопливо хватать кусочки мяса. Ткачук ухмыльнулся:

— Ничего! Привыкнут из одной кормушки есть и в упряжке дружнее ходить будут.

Наблюдая за этой трапезой, солдаты не оставляли ефрейтора в покое.

— Автомобильно-собачья самоходка! Ты у нас, Иван Тимофеевич, как настоящий цирковой дрессировщик.

— Здесь тебе не цирк… Как трахнет снарядом, так и разбегутся артисты-то.

— Не разбегутся, — невозмутимо возразил вожатый.

Вскоре ефрейтора послали в полк, а через два дня после этого я услышал о его подвиге.

… Попал Ткачук в третью роту. Рота сидела в окопах, в обороне. Для раненых была сделана землянка, к которой шли ходы сообщения от главной траншеи. Санитары доставляли раненых в землянку, а оттуда уже ночью отправляли их на батальонный медицинский пункт. Местность вокруг была открытая, противник сидел на высотах, и днем заниматься эвакуацией было опасно.

Санитар-вожатый со своей упряжкой прибыл в роту ночью и сразу же выкопал в траншее для каждой собаки нишу. Они сидели там, словно в норах. После этого Ткачук прикорнул немного, а когда рассвело, стал обозревать местность. Нет-нет да и выглянет из траншеи.

— Товарищ ефрейтор, чего голову выставляете? Подсекут снайперы, — строго заметил санинструктор старшина Вилков.

— Местность изучаю, товарищ старшина, путь эвакуации и систему огня противника.

— Систему огня… — усмехнулся старшина. — Все равно днем и с повозкой никуда не сунешься.

Старшина Вилков был опытным санинструктором, но собачьей упряжкой пренебрегал. Командиру роты он сказал:

— И зачем только собак прислали? Без них обходились… Да вдруг еще лаять начнут.

Но капитан Тихомиров уклончиво ответил:

— Может, пригодятся.

Часов в двенадцать дня к санитару-вожатому подбежал посыльный:

— Ефрейтор Ткачук, к старшине в землянку. Живо! Пригибаясь, Ткачук побежал по траншее. В землянке без сознания лежал капитан Тихомиров. Гимнастерка в крови, грудь забинтована. Лицо бледное, нос заострился. Дыхание тяжелое, с хрипами.

Заместитель командира роты старший лейтенант Костерин сказал Ткачуку:

— Товарищ ефрейтор, капитан тяжело ранен. Дотемна ждать нельзя. Сможете отвезти его в санвзвод?

— Попробую, — ответил Ткачук и подумал: «Все как на ладони видно… Трудно будет проскочить…».

Старший лейтенант угадал сомнения ефрейтора:

— Мы вам поможем. Вас прикроют огнем наши пулеметчики и батарея. Я договорился с комбатом.

Пока доставили на место собак и повозку, огонь противника стал затихать. Наступали обеденные часы. «Это хорошо, — подумал Ткачук, — может, и проскочу, пока фрицы обедают…»

Старшина Вилков взглянул на собак и с досадой заметил:

— Эх, пеструшки… Демаскировать будут.

— Не беспокойтесь, товарищ старшина, я их замаскирую, — сказал Ткачук.

Сзади к раме тележки был привьючен мешок, саперная лопата, топор, брезентовое ведро. Ткачук достал из мешка маскхалатики и надел на собак. Оделся и сам.

Старшина Вилков остался доволен:

— Это хорошо придумано, — похвалил он, но тут же опять заметил непорядок. Кроме санитарной сумки на правом плече у Ткачука и на левом висела какая-то сумка.

— Товарищ ефрейтор, что это за торба? Лишний груз. Снимите.

— Нельзя, товарищ старшина, тут у меня ножик, шило, дратва, ремни. Вдруг что в пути случится?

Командира роты положили на тележку и, покрыв одеялом, привязали к раме, чтобы не выпал. Везти придется не по дороге.

Старшина Вилков стал объяснять санитару:

— Движение вон по тем ориентирам… Смотри. Кустик, снопы, канавка. Они бинтами обозначены. На полпути в воронке дежурный санитар. В случае чего, поможет. Ну давай.

Ткачук вылез из траншеи. В маскхалате ползти было трудно. Сумки, противогаз, автомат тянули, давили, мешали. Отполз от окопа метров на пятьдесят. Спокойно. Противник, видимо, не замечает его.

Ткачук обернулся и свистнул. Солдаты подняли на руках тележку с раненым и поставили около траншеи. Собаки выпрыгнули из укрытия и побежали к хозяину. В это время раздался сильный пулеметный треск. Это открыли стрельбу наши пулеметчики, чтобы отвлечь внимание врага.

Когда упряжка достигла своего вожатого, Ткачук, не поднимаясь с земли, взмахнул рукой и приглушенно крикнул: «Вперед!» Собаки промчались мимо. Ткачук вскочил и, пригибаясь, побежал вслед. Вероятно, немецкий наблюдатель заметил Тка-чука и его упряжку. Справа упала мина и крякнула взрывом. Слева разорвалась вторая. «В вилку берут», — подумал ефрейтор.

За снопами залегли. Собаки прижались к хозяину. Все они подрагивали от напряжения и волнения, а Бобик вдруг нервно, с визгом залаял. «Тихо!» — приказал Ткачук, и Бобик умолк.

Ткачук устал. Сердце у вожатого колотилось так сильно, что удары отдавались в висках.

Раненый капитан глухо застонал. «Здесь мы хорошо укрылись, — думал Ткачук, — но долго нельзя задерживаться. Пристреляют и эту точку…».

Вражеский наблюдатель, очевидно, проглядел, куда они скрылись. Снаряды стали рваться далеко впереди. Наша батарея открыла огонь, и вражеские позиции закурились дымом. Удобный момент. Теперь надо как можно быстрее добежать до лощинки. Не поднимаясь с земли, Ткачук приказал: «Вперед!» Первым вскочил Разливай и потянул за собой остальных собак.

Когда упряжка была от снопов метрах в пятидесяти, впереди нее разорвалась мина. Собаки бросились назад и сбились кучей у тележки. Подбежав, Ткачук увидел, что Барсик убит, а Бобик ранен. Ефрейтор перерезал алык Барсика и крикнул: «Разливай, вперед!»

Три собаки потянули тележку под уклон к лощине. Бобик прихрамывал, но не отставал. Капитан Тихомиров бормотал в бреду: «Куда вы?… Куда вы?… Нельзя отступать!… Вперед!…» Из всего, что говорил капитан, собаки понимали лишь одно — «вперед» — и ускоряли темп. Ткачук бежал вслед за упряжкой.

Позади разорвался снаряд. Ефрейтору будто топором подсекли правую ногу. Он упал. На миг из-за боли и головокружения вожатый потерял из виду свою упряжку. Потом удалось чуть приподняться. Упряжка неслась к лощине. Ткачук собрался с силами и громко, во весь голос закричал: «Вперед, Разливай! Вперед!», но своего голоса почему-то не услышал. Он еще и еще раз прокричал команду, но по-прежнему ничего не слышал.

Когда собаки спустились в лощину и скрылись из глаз, а на том месте, где только что была упряжка, снаряд взметнул столб грязи, Ткачук глухо простонал: «О-ох!» — и потерял сознание. Он уже не чувствовал, как санитар подполз к нему, взвалил на спину и потащил в убежище-воронку. Там он остановил кровотечение и перевязал рану.

Ткачук будто сквозь сон слышал слова:

— Ну что ты, браток?… Очнись. Собачки твои молодцы. Наверно, проскочили. Очнись.

… В тот же день в наш лазарет привезли раненых Разливая и Бобика. Мы удалили у них осколки, и я поехал в медсанбат проведать Ткачука. Ему уже сделали операцию, и он лежал на носилках в палатке, где находились другие раненые, подготовленные к эвакуации в тыл. Ткачук был бледен, на лице у него обозначилась густая серая щетина, на лбу выступил капельками пот и слиплась седая прядка волос. Он показался мне постаревшим и очень усталым. Ранение было тяжелое, с открытым переломом бедра.

Я успокаивал его:

— Ничего, Иван Тимофеевич, выздоровеешь. И помощники будут живы — раны у них не тяжелые.

— Я все перенесу… эвакуируют меня… Я не хотел бы из своей дивизии… Разливая поберегите. Пригодится…

— Иван Тимофеевич, вам нельзя много говорить. Берегите силы.

— Я не буду… Капитан живой?

— Живой. Спасли. Вас спрашивал. Поблагодарить хотел.

Бледное лицо Ткачука озарилось улыбкой.

— И еще, — попросил он. — Грише Демину поклон передайте. Золотые руки. На моего Сережу похож…
 
Сборник "Твой друг" 1979г

Вас заинтересуют так же следующие новости

Добавить свой комментарий

Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив
  • Яндекс.Метрика