Судьба Риголетто

Судьба Риголетто

Судьба Риголетто


P.S. — Ну, здравствуй, дружище! Как быстро ты вернулся. Чем же тебя обрадовать? Накормить мясом, отнять горб или показать лицо твоей матери?
— Дай мне боли. Я к ней привык.


Жизнь далеко немногих из нас достойна описания. Ещё меньше тех, чья смерть оставила след в наших сердцах. Между появлением живого существа на свет и его уходом существует разрыв. Он заполняется мягкой прозрачной субстанцией, которая называется судьбой. Она легко ранится осколком чужого разбитого зеркала. И, если принимать слишком близко к сердцу чью-то судьбу, то достаётся и тебе — царапина или глубокий укол. После таких случаев на сердце остаются шрамы. На всю жизнь. Они-то и не позволяют нам забыть о боли. Не о своей, а о чьей-то.
Его жизнь была такой же короткой, как и этот рассказ о ней, а его боль тянулась бесконечно, потому что складывалась из сотен тысяч секунд. Но при этом я ни разу не видел, чтобы он плакал — значит он был настоящим мужчиной. Да-да, мужчиной, хоть Господь и поместил его до появления на свет в чрево обыкновенной собаки.
 
Сначала о том, кто его спас. В юности его называли Железо — это потому, что он ещё в том возрасте был необычайно силён и ловок, и на вопрос: обещаешь? — всегда отвечал — железно! — и ничего не исполнял. И потом, после армии, когда он, накручивая «солнце» на турнике, сорвался и сломал позвоночник его продолжали называть Железом, потому, что он выжил, хотя врачи, осмотрев травму, сказали, что он не протянет и недели. Пролежав полгода, жадный до жизни больной сожрал весь запас обезболивающих средств палаты на год вперёд, и тогда администрация выставила его из больницы. Первое, что он сделал, когда вышел — купил бутылку вина. С тех пор он пил очень долго и каждый день, пытаясь унять постоянную боль в спине. Двадцать пять лет река из дешёвого вина вливалась в грубую глотку, ежесуточно убивая способность выговаривать слова. Скоро в его лексиконе остались только междометья и мат, не считая долгих пауз с выпученными глазами.
В гараже, где он работал крановщиком, его стали называть Сараем. Он с виду и походил на сарай, с кучей хлама в голове, в которой никогда не сыщешь нужной вещи. Но в пятьдесят лет, встречая юбилей в кресле деревянного покосившегося нужника, он решил круто изменить личную жизнь. Собрав немногочисленных друзей возле туалета, которые тут же, в бурьяне, жарили шашлык, он торжественно объявил, что с завтрашнего дня бросает пить. В доказательство юбиляр допил портвейн и разбил стакан о фундамент соседского дома. Над ним, конечно, посмеялись и не поверили. А зря! На этот раз он выполнил своё обещание. С тех пор я десять лет вижу его трезвым. С тех пор я называю его Дядей, а соседи уважительно — Юрий Васильевич.
Юрий Васильевич Носов в рябом пиджаке, старой колхозной фуражке и в очках без одной дужки пошёл прогуляться в весну. Заодно и решил прикупить чего-нибудь в хлебном магазине. У него было прекрасное весеннее настроение. Он как раз прикрывал за собой калитку, насвистывал и изредка выпускал газы в такт незатейливой мелодии, когда я, выйдя на улицу, окликнул его:
— Эй, Дядя! Куда собрался?
Дядя сначала громкой кодой из штанов завершил исполнение, а потом, не торопясь, обернулся и выкрикнул:
— Не закудыкивай мне дорогу, Дядя!
Меня он тоже называл Дядей. Это слово было коротким и оно ему нравилось.
— Но мы же договаривались на сеанс!
Сеансами у нас называлась игра в шахматы и в нарды.
— Ты, это… не уходи никуда. Я, это, скоро вернусь. Ага. Хлеба куплю. А ты, это, подожди.
Я привожу в тексте только цензурные слова, так что половину его обращения ко мне пришлось выкинуть, хотя он и сам старается — иногда заменяет мат универсальным словом «это».
— А ты подожди, — и он, не спеша, побрёл по тротуару.
Я подошёл к калитке, уселся на согретый солнцем овальный серый камень, пристроенный к забору, и скоро приятно отяжелел от тепла и света. Куст сирени надо мной вот-вот собирался распустить пахучие цветы и только ждал вечера. Какая-то букашка возилась под ногами, накручивая круги, я тупо наблюдал за ней, пока справа, из-за угла не показалась знакомая, слегка скривленная на один бок фигура. Он шел быстро, косолапя старыми рыжими сандалиями сорок пятого размера. Хлеба не купил, зато принёс с собой кое-что другое. Подойдя, протянул мне сдвинутые руки, а потом осторожно раздвинул ладони. И тогда я увидел его — маленький мордатый бегемотик с мягким мышиным телом. Он лежал на боку, подобрав слабенькие короткие лапки, часто дышал и попискивал. Его тёмно-коричневые маленькие глазки только-только открылись и, скорее всего, ничего ещё не различали из того чёрно-белого кино, которое предстоит увидеть каждой собаке.
— Вот, это. Ты видишь, что у меня есть?
Кувалда сверкнула железной улыбкой.
— Где взял? — любопытствовал я.
При этих словах широкая нижняя челюсть угрожающе сомкнулась с верхними зубами и он, сузив губы прошипел:
— У, ссс*ка!
Оглянувшись назад, он послал кому-то матерное проклятие. Потом, подойдя к калитке, толкнул её плечом и боком протиснулся вперед. На него тут же упал ржавый уголок, шестьдесят третьего размера, прислонённый к забору с обратной стороны. Дядя отбил его плечом, уберегая драгоценную ношу, а я, подхватив уголок, поставил его на место, то есть, в вертикальное положение.
Через захламлённую всяким мусором короткую асфальтированную дорожку подошли к порогу. Дядя потянул на себя ржавую ручку легкой дощатой двери и шагнул в полумрак небольшого саманного дома. Внутреннее его состояние и содержание мало чем отличалось от полуразвалившегося сарая, стоящего неподалёку. Вслед за хозяином я вошел в коридор и остановился на давно уже некрашеном полу, по которому расплелась целая сеть из разных проводов: от трех полуразобранных телевизоров, стоящих один на другом, старого радиоприёмника, двух самодельных колонок, валяющихся под ногами и просто коротких кусков истоптанных шнуров. Стол вперемежку с грязной посудой был завален ржавым инструментом шестидесятых годов. Дядя любил всякую технику. Но по большой части он разбирал. Посреди всего этого барахла стоял ещё один небольшой низкий столик, на котором мы играли в шахматы. Дядя перегнулся через него и достал единственный в доме стул (остальное — были табуретки). Он придвинул стул к закопченной газовой плите и осторожно положил на потертое сидение маленький подарок весны.
— Ага. Это…
Прикинув на глаз, подумал, что чего-то не хватает. Тогда открыл духовку и, вытащив оттуда грязную тряпку, подстелил её под младенца.
— Во! Вот так ему, это, хорошо. Ага.
На чугунном лице снова показалась улыбка. Он потёр толстые шершавые ладони и пошёл в смежную комнату. Вернулся с раздолбанными самодельными нардами, поигрывая двумя большими зариками.
— Давай, садись, — он придвинул ко мне низенькую табуретку, — в эти сыграем. Я сегодня в шахматовичи играть не буду — думать, это, не охота.
Расставляя в ряд дырявые от частого употребления пластмассовые шашки, он всё время посматривал на щенка.
— Дышит, падлочка. Ну, дыши, дыши. Ага.
А мне всё же было интересно.
— Так где ты его взял, Дядя?
Он уже сделал первый бросок и, нахмурившись, ответил:
— Где-где? Нашёл, это.
— Где нашёл?
— В мусорном баке, — буркнул он.
— Как это? — удивился я.
— Да так это!
Дядя бросил игру и стал объяснять:
— Там, знаешь, это, не доходя до хлебного, стоит мусорный, это, как его, пад*а?
— Мусорный бак? — подсказал я, зная, что слова у него теряются сами собой.
— Ага! Прохожу мимо, это, слышу — что-то пищит. Ага. Оттуда, пад*а. Я, это, туда. Пошуровал, пошуровал, а там ещё эти были, от картошки, как их? И от кефира, и от майонеза, и, это, камни и железки и помидоры кислые и капуста и эти, как их? Ага. А под низом — этот, — он указал толстым пальцем на щенка.
— Ну, я его, это, — оттуда. И — ага, почистил. И это, с собой…
— Взял?
— Ага, взял.
Потом он вытянул вперёд здоровенную лапу, сотворил зверскую физиономию и, отблескивая поломанными очками, вопросил:
— Ты представляешь?! Какая тварь его, это, туда закинула? Ага. Убил бы гада! Он же мог, это, как его…
— Задохнуться?
— Ага! Нет, ну живую тварь, это, — в мусорный ящик! Убил бы! У, гады! — ругался Дядя.
И стучал кулачищем по колену. Я не завидую тому, кто это сделал, если бы он в тот момент попался Дяде на глаза. Не смотря на шестьдесят лет и поломанный позвоночник, он был всё ещё силён.
— Ну-ка, это, посмотри, он спит?
Я нагнулся над маленьким, часто дышащим комочком, и, заметив, что щёлочка глаза плотно закрыта, утвердительно кивнул головой.
— А что же он, пад*а, пищит? Может он, это, жрать хочет?
Дядя встал и тяжело зашаркал к небольшому навесному кухонному шкафчику над столом. Он дёрнул за створку и оттуда неожиданно выпало старое радио. Из него на ходу посыпались шестерёнки от будильника. Дядя ругался, видя, что радио, отскочив от стола, упало на пол, но продолжал копаться в шкафу, отыскивая нужный предмет. Потом обо что-то укололся, подфутболил с досады радио и вытащил шило. Его он тоже забросил в угол, но потом, всё-таки, нашёл, что искал. Он показал мне соску. Старую пыльную соску. Он подёргал её пальцами, облизал, и обратился ко мне:
— Знаешь, что, Дядя? Иди-ка ты, это. Домой. Мы уже всё, играть не будем. Ты видишь, мне, это кормить надо. Понял? Ага. — И стал искать в холодильнике молоко.
Так у ребенка появилась мачеха. Она подогревала для него молоко, а он пока спал, спал тревожным младенческим сном без образов, только неяркие вспышки света часто возникали в закрытых глазах — это была зарождающаяся вечная боль. Она пока ничего не значит и почти не существует. Она — такой же младенец, как и он. Эти двое ещё не знают друг друга. Но они будут расти вместе как неразделённые сиамские близнецы. Вместе будут крепнуть, вместе взрослеть, но страдать будет только один, потому что только он сотворён из мяса, костей и нервов, а она — как душа — неуловимая, без формы и без образа, сознавая свою безнаказанность, каждую секунду будет убивать и уродовать его. Она будет резвиться.

* * *
Три месяца он не вставал на ноги. Ел очень мало и рос тоже очень мало. За три месяца из щенка вырастает половина собаки, а он не вырос и на одну четверть. Дядя пытался собственноручно ставить его на четыре лапы, но тоненькие хилые конечности без мышц болтались как тряпки и больше напоминали не собачьи ноги, а картонные ножки марионетки без нитей управления.
Он не любил подобные процедуры и всякий раз, когда Дядя (терпеливый санитар!) подходил к нему с намерением проделать очередной сеанс, он уже чувствовал это и начинал жалобно верещать. Дядя осторожно брал его грубыми руками, но при первом же прикосновении к хилому тельцу щенок взвывал и продолжал голосить до тех пор, пока его не оставляли в покое. А Дядя, в очередной раз, потыкав инвалидного ребёнка в пол, плевался и ложил его на место.
Страницы:
1 2

При использовании материала ссылка на сайт wolcha.ru обязательна

Приглашаем в нашу группу на Facebook
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
  • Яндекс.Метрика
  • Рейтинг@Mail.ru Цена wolcha.ru