Карел Чапек
Когда она родилась, была это просто-напросто
беленькая чепуховинка, умещавшаяся на ладошке, но, поскольку у неё
имелась пара чёрненьких ушек, а сзади хвостик, мы признали её собачкой, и
так как мы обязательно хотели щенёнка-девочку, то и дали ей имя
Дашенька…
То, что я тебе, Дашенька, сегодня расскажу, это не
сказка, а сущая правда. Надеюсь, что ты хочешь стать образованной
собачкой и будешь слушать внимательно.
Много сотен и тысяч лет
назад собака ещё не служила человеку. В ту пору ведь человек был дикий и
ужиться с ним было трудновато, и потому собаки жили стаями, но не в
лесу, как олени, а на огромных лугах, которые называют прериями или
степями. Вот почему псы до сих пор так любят луга и носятся по ним так,
что только уши болтаются.
Знаешь ли ты, кстати, Дашенька, почему
каждый пёс три раза перевёртывается вокруг себя, перед тем как лечь
спать? Это потому, что, когда собаки жили в степи, им надо было сперва
примять высокую траву, чтобы устроить себе уютную постельку. Так они
делают и до сих пор, даже если спят в кресле, как, например, ты.
Карел Чапек, 1932г
1
Когда она родилась, была
это просто-напросто беленькая чепуховинка, умещавшаяся на ладошке, но,
поскольку у нее имелась пара черных ушек, а сзади хвостик, мы признали
ее собачкой, и так как мы обязательно хотели щененка-девочку, то и дали
ей имя Дашенька.
Но пока она так и оставалась беленькой чепуховинкой,
даже без глаз, а что касается ног – ну что ж, виднелись там две пары
чего-то; при желании это можно было назвать ножками.
Так как желание
имелось, были, стало быть ножки, хотя пользы от них еще было немного,
что и говорить! Стоять на них Дашенька не могла, такие они были шаткие и
слабенькие, а насчет ходьбы вообще думать не приходилось.
Когда
Дашенька взяла, как говорится, ноги в руки (по правде сказать, конечно,
ног в руки она не брала, а только засучила рукава, вернее, она и рукавов
не засучивала, а просто, как говорят, поплевала на ладони, – поймите
меня правильно: она и на ладони не плевала, во-первых, потому, что еще
не умела плевать, а во-вторых, ладошки у нее были такие малюсенькие, что
ей ни за что бы в них не попасть), – словом, когда Дашенька как следует
взялась за это дело, сумела она за полдня дотащиться от маминой задней
ноги к маминой передней ноге, при этом она по дороге три раза поела и
два раза поспала.
Спать и есть она умела сразу, как родилась, тут
учить ее не пришлось. Зато и занималась она этим удивительно старательно
– с утра до ночи. Я даже, думаю, что и ночью, когда никто за ней не
наблюдал, она спала так же добросовестно, как и днем – такой это был
прилежный щенок.
Кроме того, она умела пищать, но как щенок пищит,
этого я вам нарисовать не смогу, не смогу и изобразить, потому что у
меня недостаточно тонкий голос. Еще умела Дашенька с самого рождения
чмокать, когда она сосала молоко у мамы. А больше ничего не умела.
Чукоча превратился в годовалую, очень рослую лайку в роскошной
серебристо-серой одежде со светлым волчьим воротником. В Дальнем его все
признали и говорили, что он очень похож на свою мамашу, которая
проживала во Встречном, только более рослый и красивый. Никто не
оспаривал моих прав на него, так как Чукоча всем своим поведением
выказывал такую преданность и родственные симпатии ко мне, что меня
зауважали. На Севере зачастую судят о человеке по собаке, которую он
воспитал. Только звали Чукочу упорно Севером, и он действительно
олицетворял Север: громадный и прекрасный, никогда не бравший подачек,
не входивший ни в какой контакт со взрослыми и очень любивший детей. К
собакам относился уважительно, какого бы роста они ни были, но без
всякого заискивания. Однажды только он ухватил залетного бульдога,
которого бросили ленинградцы, за глотку, но сразу отпустил, как только
матерый здоровый бродяга визгом запросил пардону. В Дальнем большая
редкость собачьи драки. Ни в каком другом месте я не встречал таких
дружных и справедливых собак и понял, почему это так. Собаки просто
переносили на свои взаимоотношения атмосферу искренности, связывающую
людей в Дальнем. Очень хорошие люди живут в Дальнем. Они заранее хорошо и
благожелательно относятся к каждому новенькому, и эта добрая
заинтересованность воспитанных людей делает и плохого хорошим. Я очень
люблю Дальний.
Однажды ко мне подошла Катенька, вся румяная, и засияла глазами-звездочками.
— Дяденька! Так вот какой медведь съел Севера, — показала на меня пальцем и убежала, довольная своей шуткой.
Чем
дольше я жил в Дальнем, тем больше понимал, что мое время кончается и
правила приличия требуют, чтобы я его покинул. Я все более и более
мрачнел: Билибино тоже придется покинуть. Куда мне деваться с Чукочей? В
Москву? Но там нет ни малейшей возможности обрести жилье. Кто мне сдаст
комнату, да еще с собакой? Люди годами ищут. Ни у кого из моих знакомых
не было квартиры, в которой они жили бы независимо и могли приютить
меня даже без собаки. Я вспомнил все подъезды, подвалы, студии
художников, новостройки, где ночевал, и понял, что Чукоче там не место.
Владимир Филимонов
(История собаки, которую предал человек)
Не будет покоя моей совести, если я не расскажу про моего щенка, мою собаку, которую предал.
Ни
в чем не могу найти себе оправдания: ни в легкомыслии своем — я
совершенно взрослый человек, ни в том, что чужое влияние сказалось на
моем поступке, ни в том, что хотел дать Чукоче жизнь, а отнял у него
любовь ко мне — отнял все. Настоящая собака любит только одного
настоящего человека, а я оказался не настоящим, и Чукоча был обречен.
В
нас живет память о многих поступках, о которых знаем только мы сами:
сиюминутная трусость, слабоволие, неточно обозначенное наше поведение, и
эти, казалось бы, мелочи все-таки не находят могилу внутри нас, они
тревожат, не дают жить в ладу с самим собой, возмущают душу. Многие со
временем оказываются действительно пустяками, а некоторые перерастают в
четкую проблему: кто ты есть?
Чукочу я украл среди бела дня в
поселке Дальнем. Я работал тогда техником в геологической разведке, и
это была моя третья разведка на Чукотке и четвертая в жизни. Техник для
геологической разведки загадка: или камень на шее, или товарищ в походе.
Я отличался большой физической силой и выносливостью, весил девяносто
килограммов, имел отменно бандитское выражение лица и скоро стал
неформальным лидером, что, по правде говоря, подтвердил и на деле.
Мой
старшой, геолог Игорь, наряду с прочими своими хорошими качествами, был
умен, не раздражался, а, наоборот, тактично направлял меня. Я, в свою
очередь, понимал, что партия командирована не для удовлетворения моих
романтических настроений, а для реального дела, в котором геолог играет
первую скрипку: он специалист и его знания — необходимое условие для
выполнения задания.
Техник, за редким исключением, не имеет права
голоса в геологическом совете, иногда лишь его призывают и спрашивают:
можешь пройти в таких-то условиях столько-то километров и в такой-то
срок?