* * *
Моя сестра — идиотка. Она родилась идиоткой и с возрастом это не прошло. Это вообще не лечится.
Нет, не так.
Моя сестра, понимаете, на пять лет меня младше. Это значит, что я должна была повсюду с ней таскаться. Даже когда мы гуляли с подружками и изображали из себя взрослых девиц, и кокетничали с мальчиками. Вдобавок эта змея стукнула родителям, когда застала с Мишкой Булкиным. Мы только пару раз поцеловались, подумаешь…
Ладно, дело прошлое. Все равно она вскорости от меня отцепилась, потому что…
… ей купили щенка.
Нет, не так.
Все хотят собачку. Я имею в виду, все дети. Она теплая и пушистая, и они воображают, как будут играть с ней и бегать, и бросать ей мячик, а она — приносить его обратно, и как все приятели, которым собаку купить не разрешают, будут завидовать… А лужи подтирать, понятное дело, будет кто-нибудь другой. Например, родители. Или бабушка. Или старшая сестра.
Собаку же извиняюсь, выгуливать надо. В любую погоду.

Степка был таким же ребёнком, как и все. Учился в третьем классе, помогал родителям и мечтал о собаке. Мальчик жил в дружной семье, никогда не видел, чтоб родители ругались, был в любви и понимании. Жили они в маленьком старом домике, который достался им от бабушки, в маленьком поселке, который находился далеко от города. Родители уезжали на работу рано, а приезжали очень поздно. Мальчик слишком мало видел их. Мама готовила еду ночью и оставляла записки на столе. Сначала, когда мама только устроилась на работу, Степка плакал, приходя в пустой дом и видя вместо родителей записки на столе. Но потом привык быть один, он все понимал, что родителям надо работать, что такая жизнь.
Сегодня Степка решил долго не ложиться спать. Когда родители вернулись, он отправился на кухню, они как раз ели. Мальчик подошел к двери, которая была открыта, и постучал в неё.
— Можно зайти?
— Конечно, мое солнышко, заходи! — улыбнувшись, сказала мама.
Мальчик зашел и сел возле папы, крепко обняв его:
— Я так сильно соскучился…
— Я тоже, — грустно отозвался папа. — А ты почему не спишь до сих пор? Уже поздно.
— Что-то не хочется, — зевая, сказал мальчик.

Кот

Собаки, о которых я хочу рассказать, были, в общем-то, не мои, а моих родителей. Так уж получилось, что, начав жить самостоятельно, я так ни разу и не смог завести себе собаку. Один раз, правда, была у меня кошка, точнее, даже кот.
Как молодой специалист я уехал после института в деревню и получил там новенький панельный дом с газовым отоплением. Недели через три в доме появились мыши. В зазорах между панелями и внутри панелей они нашли достаточно простора, которым, судя по звукам, с удовольствием воспользовались.
Это было бы полбеды, но они меня полностью игнорировали. Вечером, когда я приходил с работы и ужинал на кухне, мыши бегали, сверкая бусинками глаз, спокойно и деловито. Брошенный ботинок мог изменить их маршрут, но не испугать.
Нужна была кошка.
При первой же возможности я принес от знакомых маленького, пушистого котеночка, веселого и игривого. Мышей ловить он пока еще не мог, но один факт его присутствия в квартире уже произвел на них впечатление. Демонстративные прогулки по кухне они прекратили, хотя шуршать за стеной продолжали по-прежнему. 'Подождите, — говорил я им, — вот подрастет мой защитник и переловит вас всех себе на обед'.
Котеночек-игрунок как-то быстро стал большим рыжим котом, сутулым и угрюмым. Мышей ловить он так и не начал, а пропадал где-то целыми сутками, домой приходил с гноящимся глазом, рваным ухом или другим боевым шрамом. Несколько дней отсыпался, отъедался и снова уходил по своим делам.
Однажды вечером ко мне постучался сосед, совхозный шофер дядя Боря, и, весь дрожа от возмущения, сказал, что мой кот сожрал только что купленных десять цыплят-пухлячков, и что в следующий раз он отрубит коту голову.

ПРЕКРАСНЫМ солнечным утром два старичка сидели на скамейке парка в городе Тампа, во Флориде. Один из них упорно пытался читать книгу — как видно, она ему очень нравилась, а другой, по имени Харольд К. Баллард. рассказывал ему историю своей жизни хорошо поставленным, звучным и отчетливым голосом, словно вещая через громкоговоритель. Под скамейкой растянулся огромный ньюфаундленд Балларда, который усугублял мучения молчаливого слушателя, тыкаясь ему в ноги большим мокрым носом.
Перед тем как уйти на покой, Баллард преуспел во многих областях, и ему было приятно вспомнить столь содержательное прошлое. Но он столкнулся с проблемой, которая так осложняет жизнь каннибалов, а именно — с невозможностью использовать одну и ту же жертву несколько раз кряду. Стоило кому-нибудь провести некоторое время в обществе Балларда и его пса, и уж больше он никогда не садился на одну с ним скамейку.
Потому-то Баллард и его пес ежедневно отправлялись в парк на поиски новых жертв. В это утро им повезло: они сразу же наткнулись на этого незнакомца. Видно было, что он только что прибыл во Флориду.
— Да-а, — произнес Баллард примерно через час, подводя итог первой части своего повествования, — за свою жизнь я успел пять раз сколотить и потерять состояние.
— Это я уже слышал, — ответил незнакомец, имени которого Баллард так и не спросил. — Эй, потише, приятель! Фу, фу, фу, слышишь?! — сказал он псу, который все настойчивее добирался до его щиколоток.

На одну маленькую зимовку, где было всего пять человек, прибыл груз.
Когда люди принялись разбивать ящики, то из одного ящика, где были свежие продукты, выползла муха.
Настоящая, живая муха в Арктике!
Кто ее знает, когда и где она заползла в этот багаж и как проделала большое путешествие, но факт был налицо: необыкновенная гостья, единственная на всю Арктику муха, прибыла собственной персоной на зимовку.
Люди страшно обрадовались и решили всячески оберегать драгоценную жизнь маленького насекомого.
На Большой земле на нее не обратили бы никакого внимания, но Арктика — другое дело! Здесь муха напоминала о привычной обстановке дома. Она была представителем Юга, Большой земли!
Муха зажила на зимовке, как королева. На обеденном столе для нее специально держали блюдце с мелким сахаром, блюдечко с водой. «Обедала» она вместе со всеми, и людей ужасно потешало ее присутствие.

Шавка не сразу узнала Вову и Наташу. Как и её собственные сыновья, дети за год тоже выросли и изменились: стали высокими и худыми. Шавка не набросилась на людей с лаем, как это обычно делают плохо воспитанные собаки, не закричала на них, даже ушей не навострила.
Шавка приветливо замахала хвостом и стала принюхиваться, пытаясь вспомнить, когда и где она слышала эти сейчас почти незнакомые ей запахи, шедшие от новых детских сандалий. Потом, ласково улыбнувшись Вове и Наташе умными желтоватыми глазами, она пошла впереди. Её приветливое виляние хвостом и выражение глаз словно говорили: «Пока ещё я не вспомнила, кто вы. Но это ничего. Я вижу, что вы неплохие дети. Особенно ты, маленький сорванец с весёлыми чёрными глазками… Ты, видно, такой же озорник, как и мои сыновья…»
И, чтобы показать своё расположение к маленькому гостю, Шавка легонько лизнула горячим шершавым языком Вовину руку.
— Ай! — в восторге пискнул Вова и обхватил Шавку за голову.
— Ай! — вслед за ним пискнула и Наташа, но уже от страха, что Шавка укусит её брата.
Шавка с укором глянула на Наташу и легонько коснулась хвостом её платья, словно упрекнула: «А ты вот хоть и большая, а всё равно — девочка. Испугалась, а чего?»