Любимая противная собака

Любимая противная собака

Любимая противная собака

Пока в нашей квартире не появился золотистый английский кокер-спаниель, я и понятия не имела, что по статистике больше всего кусают людей не злобные овчарки или какие-нибудь питбули, а именно эти плюшевые обаяшки - ни в каких книгах этого не сказано. Оказывается, при их выведении их главным считались охотничьи качества, а на агрессивность по отношению к людям не обращали внимания мне подавляли ее. Кокер - это не та собака, у которой можно отобрать косточку, и мы с мужем убедились на своем горьком опыте. Впрочем, говорят, и среди англичан есть линии, в которых эта агрессивность не столь выражена. Увы, к нашей собаке это не относилось.
- Как ты могла взять такую кусачую собаку? - удивлялась моя подруга; ее немецкой овчарке, родной внучке неизвестного сибирского волка, никогда в голову не могло бы прийти даже просто оскалить зубы на хозяйку.
- Что ж, у каждого свои недостатки, - вздыхала я в ответ. - Мы не выбираем, кого любить.
Глашу мы взяли уже пожилой дамой. Она потерялась, а у женщины, которая ее подобрала, было уже своих две собаки, и Глаша устроила им всем веселую жизнь - и своей спасительнице, и ее дочери, и ее песикам. Ведь кокеры всегда должны быть в центре внимания, страшно приставучи и обычно не терпят подле себя конкурентов из своего же собачьего племени - борясь за исключительное внимание со стороны хозяев, они ведут себя отвратительно, кусают даже детей или просто чахнут. К нам Глаша попала с выраженным неврозом, полная истерической решимости завоевать себе место под солнцем. Завоевывала она его в том числе и при помощи зубов, так что из-за выяснения вопроса о том, кому принадлежит диван, у мужа остался шрам на всю жизнь. Впрочем, через несколько месяцев, когда она усвоила существующие в нашем доме правила, мы стали общаться почти без скандалов - а диван поделили к удовлетворению всех заинтересованных сторон.
Кроме всего прочего, у Глаши, изголодавшейся за время беспризорничества, был выраженный синдром блокадника. Кокер-спаниели вообще отличаются прожорливостью, у них не работает центр насыщения, а Глаша просто не могла остановиться. Она даже подворовывала в наше отсутствие, но очень застенчиво: например, если в вазе лежали шесть шоколадных конфет, то она съедала не больше двух, чтобы незаметно было; ее выдавали фантики на подстилке и вкусный запах изо рта, когда она здоровалась. Это вскоре прошло, и через несколько месяцев наша деликатная девочка не брала без разрешения даже случайно упавшие на пол кусочки ее собственного корма.
На прогулке стоило спустить ее с поводка, как она тут же мчалась к ближайшей помойке; к тому же она не имела представления о том, что автомобили не только ее любимое средство передвижения, но и весьма опасная штука, и их не боялась. А чего стоили нам ее "критические дни", когда я гуляла с ней, вооруженная скалкой, к бурному восторгу прохожих и соседей! Но постепенно все утряслось, и мы приспособились друг к другу. Глаша научилась слушаться хозяев на улице и не выходить ни в коем случае одной на проезжую часть, а поводок теперь служил лишь ритуальным целям: его она трепала с громким рычанием, когда выходила из квартиры. И с удивлением я постепенно начала сознавать, что жду нашей дневной прогулки с неменьшим нетерпением, чем собака; я стала ловить себя на том, что уже начиная чуть ли не с полудня я украдкой бросаю взгляды на часы (особенно когда работа не клеится). Когда по внутренним собачьим часам наступало время "Ч", Глаша забиралась ко мне на диван и начинала стучать лапами по клавиатуре компьютера, помогая мне писать, и мне оставалось только быстро его выключить, чтобы потом не отделять чересчур долго собственный текст от собаченского, и пойти у нее на поводу.
Да, у многих кокеров типично истероидный характер и, надо сказать, что то, что меня раздражает в людях, в собаках  забавляет. Например, Глашеньке сделали серьезную операцию, и чтобы она не разлизывала шов в период выздоровления, ей сшили специальный комбинезон; на прогулку его обычно снимали, чтобы не запачкать, потому что она и так берегла свой животик, как зеницу ока. Как только на нее надевали комбинезон, Глаша воображала себя самой больной собакой на свете - и вела себя соответствующе. Когда хозяин приходил с работы, а она лежала рядом со мной на диване, то собачка слегка привставала и подставляла ему нос для поцелуя, слабо помахивая при этом хвостиком ("Я страшно рада тебя видеть, но у меня нет сил встать и приветствовать тебя как следует, так что, пожалуйста, подойди ко мне ты"); а через полчаса, когда ее выводили на прогулку, она забывала обо всем и мчалась к лифту со всех ног, так что я за ней еле поспевала. Интересно, что моя родная тетка, весьма схожая с Глашей по характеру и сразу же почувствовавшая в ней родственную душу, очень интересовалась ходом выздоровления больной и однажды даже проговорилась, спросив у меня: "А что, неужели собаки тоже симулируют?" Ах, это предательское "тоже"...
Глаша мастерски научилась манипулировать окружающими. На прогулке, если ей не хотелось идти по выбранному хозяевами маршруту, она так искусно притворялась больной и артистически хромала на все четыре лапы, что некоторые встречные ее жалели и ругали садистов-хозяев, а другие аплодировали ее драматическому мастерству. Добившись своего – например, пойти по той тропинке, где высока вероятность найти дохлую кошку – она тут же забывала о немощи и бежала со всех ног.
Сварливые женщины редко бывают забавны, и иметь с ними дело неприятно. А вот сварливые собаки - совсем другое дело! Если расшалившуюся Глашу посылали на место, то она выполняла команду, но - против воли; направляясь в свой угол, она непременно оборачивалась и произносила свое недовольное "ры". Таким образом, последнее слово всегда оставалось за ней! Кроме этого рычанья, для выражения отрицательных эмоций у нее был еще визгливый, высокий, очень противный лай. Охотничий инстинкт пробуждалися в Глаше в основном при виде коров - она любила их гонять. Но как громко и раздраженно она лаяла, отскочив от "неправильной" коровы, которая вместо того, чтобы испугаться и отступить, развернулась и пошла на нее, нагнув голову с кривым рогом... На следующий день она коров демонстративно игнорировала, а когда ей на них показывали, отворачивалась в сторону. Ну прямо по принципу "виноград зелен", которым так часто руководствуются люди...
У Глаши была настоящая страсть к воде. Нет, не к рекам и озерам – плавать она умела, но побаивалась, предпочитая мелководье – а к лужам, предпочтительно грязным. Ей доставляло огромное удовольствие ползать на брюхе в любой луже, в том числе и на асфальте. Как-то раз из леса мы возвращались с зеленой собакой, и люди показывали на нас пальцем: она выкупалась в зацветшем болотце. Однажды у нас во дворе я увидела улыбку на лице вечно угрюмого соседа: глядя на перепачканную Глашу, он радостно сообщил мне, что у нас на целый день отключили воду. Начинался сезон купания у нее рано, в марте-апреле, и мы с мужем очень боялись, что она простудится. Порою ее можно было остановить, если вовремя закричать «Не-ет!» В один холодный весенний день мне удалось ей втолковать, что в лужу ложиться еще рано. Она со мной согласилась, стала выбираться на сухое место, но тут лапки у нее подогнулись, и она бухнулась в воду. В ее взгляде ясно читалось: «Видишь, я не виновата, я просто упала!».
Да,  Глаша давала нам повод посмеяться каждый божий день. Летом в экспедиции она, бывало, веселила весь лагерь. Раньше мы каждый год ездили на биостанцию Малый Утриш на Черноморском побережье Кавказа. Ехали мы долго и когда наконец прибыли на место, Глаша пулей вылетела из машины и помчалась к морю: Сколько воды! Какое большое озеро! Увы, тут же наступило разочарование: накатившая волна ее перевернула, к тому же ей совсем не понравился вкус соленой воды. После этого мы десять дней не могли выманить Глашу на берег. В конце концов она стала сопровождать меня на пляж, ложилась на подстилку (она считала, что все, что постелено на песке или траве – это для нее) и смотрела, не отрываясь, в море, пока я плавала. Встречая меня, она заходила в воду по животик. Постепенно она поняла, что в жаркий день зайти в море -–это единственная возможность охладиться, и стала просить меня или хозяина занести ее в воду; только к концу нашего пребывания она стала отваживаться заходить туда сама.
Она вообще-то была послушной девочкой, и когда мы с мужем уходили три раза в день по гонгу в столовую, то строго-настрого наказывали ей оставаться дома, но никогда ее не закрывали (если собаку запирают в тесном помещении, она воспринимает это как наказание) - и она обычно ждала на крылечке нашего крошечного «бунгало». Но однажды нас что-то отвлекло; заслышав гонг, мы отправились на обед, забыв дать ей команду, и Глаша бодро побежала за нами. Спохватившись уже почти у самого здания столовой, куда собакам был вход строго воспрещен, я повернулась и повелительным жестом, подкрепленным словами, отослала ее домой; она нехотя поплелась обратно. Потом нам рассказывали, что Глаша шла по тропинке к домику, мотая головой, подметая ушами землю и что-то сердито бормоча себе под нос. Впоследствии выяснилось, что одной руганью дело не ограничилось: она пошла жаловаться на хозяев коллеге, которая жила в соседнем домике, и получила от нее в утешение кусочек сыра. Так как эта добрая душа в тот момент находилась на территории, которую Глаша считала своей, то формально запрет не был нарушен.
А на следующий год мы с ней жили уже не в самом лагере, а за его забором, в палатке. В этих условиях Глаша просто расцвела! Она мгновенно усвоила, что палатка - это дом, притом дом очень удобный: входить и выходить при этом можно сколько угодно и когда угодно, независимо от воли и желания хозяев.
Например, легко укладываться спать в детское время, не дожидаясь родителей. Дело в том, что у нашей собаки была одна особенность: ровно в десять вечера она ложилась спать, где бы она ни была. Когда мы в первый раз взяли ее в экспедицию, то однажды вечером страшно перепугались: мы находились довольно далеко и от самого лагеря, и от своего домика, сидели у костра и готовили шашлык, когда собака вдруг пропала. Муж нашел ее на ступеньках родного бунгало: она дремала перед закрытой дверью.
После этого мы уже не впадали в панику, когда были в гостях и ровно без пяти десять собака исчезала. "Светская жизнь" на биостанции начиналась обычно где-то в половине десятого, одновременно с наступлением темноты, когда ученые заканчивают свои дневные труды. Глаша нас сопровождала, куда бы мы не направлялись, а потом незаметно растворялась во мраке. Когда мы уже ночью возвращались к себе, то обнаруживали ее спящей на своем коврике в палатке. Зато она компенсировала свое отсутствие на вечерних посиделках утренней активностью, о которой мы долгое время и не подозревали; о ней нам рассказали впоследствии другие "подзаборные", - так называли тех, кто жил в палатках не на самой биостанции, а за ее забором - наши соседи, которые по молодости лет нередко проводили ночи напролет у костра. Оказывается, ровно в четыре часа, когда в этих местах летом наступает рассвет, Глаша ползком вылезала из палатки, воровато оглядываясь. Потянувшись и размявшись, она обходила злачные места: кострища, где накануне жарили шашлыки и курочку; впрочем, как и все местные собаки, она не пренебрегала и селедочными головами. Сделав полный круг, она бесшумно возвращалась и ложилась спать, чтобы поздним утром проснуться и встать одновременно с хозяевами. В полевых условиях она вообще чуть ли не полностью одичала - стала гулять сама по себе, как кошка. Она никак не могла понять, зачем ее идиоты-хозяева настаивают на прогулках: ведь стоит отойти немножко от палатки, и вот тебе туалет. Впрочем, сначала она уходила на прогулку вместе со мной, но метров через сто исчезала в кустах, а потом вообще плюнула на приличия и стала ходить
как, когда и куда ей вздумается. Как-то раз, когда собака отсутствовала больше часа и мы уже готовы были отправиться на ее поиски, к нам прибежала маленькая дочка научных сотрудников.
- Тетя Оля, - затараторила она, - мама велела вам передать, чтобы вы не беспокоились о Глаше. Она только что вышла из леса, что-то дожевывая, окунулась в море и сейчас направляется домой.
После этого мы перестали волноваться и махнули на нее рукой: одичала так одичала. Нам рассказывали, что каждое утро она обязательно посещала
биостанцию, причем во время своего инспекционного осмотра заходила в каждый домик, так что ее "в лицо" знали даже рабочие-строители, жившие на отшибе и мало общавшиеся с остальными обитателями. Впрочем, иногда она разыгрывала из себя послушную домашнюю собачку. Как-то раз, собираясь на море, мы не стали дожидаться ее возвращения из "тура", а махнули на нее рукой и ушли. Потом нам что-то понадобилось из палатки, муж пошел за этой вещью - и вернулся вдвоем с собакой, причем она шествовала с ним рядом, у ноги, как обученная немецкая овчарка. Тешу себя мыслью, что ей стало скучно в нашем маленьком палаточном лагере без хозяев...
Нельзя было назвать Глашу гениальной, но лоб у нее был поистине сократовский, необычайно крутой. Когда она думала, на лбу появлялись глубокие морщины; когда же она понимала, что ей делать дальше, лоб разглаживался. Учить ее элементарным трюкам оказалось очень легко. А с выученными трюками она расправлялась лихо. Как-то раз в экспедиции во время общего праздника я отвлеклась на минуту и выпустила ее из поля зрения. Только услышав общий смех за детским столом, я увидела «пасшуюся» там Глашу. Передние ее лапки так и мелькали в воздухе, а содержимое тарелок детей быстро исчезало в ее желудке за «десятую» или «двенадцатую» лапу.

А еще наша Глаша обладала ярко выраженной эмпатией: она прекрасно чувствовала настроение близких людей и, если кто-то из нас был расстроен, тут же кидалась его вылизывать. Правда, она не всегда могла отличить смех от плача.Однажды Глаша чуть не сорвала мне сеанс гипноза. Пациентка, которую она хорошо знала, в состоянии гипнотического транса зарыдала, как и было положено в тот момент по сценарию, и моя собачка ринулась ее утешать - хорошо, что я умудрилась перехватить ее в самый последний миг. Ей бы вообще работать психотерапевтом: когда у меня тяжело заболел отец, она с упоением вылизывала мою мать, которую в обычное время не слишком жаловала из-за самой банальной ревности.
Давно уже нет с нами Глаши, которая прожила с нами до глубокой старости; надеюсь, она в собачьем раю. У нас на стене висит ее портрет. Последние несколько лет место рядом со мной на диване занимает очаровательное существо, с идеальным собачьим характером, умный, веселый и игривый пес – и при этом абсолютно не кусачий. А я все тоскую по Глаше – несмотря на ее скверный характер, а может, благодаря ему. Да, характер у нее был, да еще какой! Как ни странно, ангелов любят меньше, чем стерв…

Познакомиться с книгой и сборником рассказов о собаках
писатель, кандидат психологических наук
размещено с личного разрешения автора
копирование запрещено

При использовании материала ссылка на сайт wolcha.ru обязательна

Приглашаем в нашу группу на Facebook
Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
  • Яндекс.Метрика
  • Рейтинг@Mail.ru Цена wolcha.ru