Сайт о породе немецкая овчарка

Каро
Этот случай произошел в Германии, в замке одного принца, страстно любившего охоту и имевшего на своей псарне отличных легавых собак. Лучшей из этих собак охотник считал Каро.
Один раз, возвратившись с охоты, принц сильно торопился. Он сбросил застреленную дичь в одну из кладовых и поспешно ушел, не заметив, что запер в кладовой и собаку, которая ни на шаг не отставала от него.
Вечером того же дня принц уехал в дальний город по какому-то важному делу. Домой он вернулся нескоро (прошло сколько-то дней), и тут же пожелал полакомиться застреленной дичью. Он позвал повара, и они вместе отправились в кладовую, чтобы отобрать дичь.
В кладовой лежал распростертый на животе Каро. На зов он не откликнулся и даже не пошевельнулся. Он был мертв. Принц тут же вспомнил, что, по растерянности, запер собаку в кладовой. Вся застреленная дичь - пять зайцев и куропатка - лежала в целости и сохранности. Кроме этой дичи, в кладовой ничего съестного не было. Это зрелище еще более увеличило горе принца. «Бедный Каро, уж лучше бы ты все это съел, но остался жив!», - воскликнул он. Но собака не пожелала огорчить этим своего хозяина! Долго принц еще горевал о Каро, и в то же время, гордясь им, часто рассказывал с восторгом о своей верной собаке.

I
Чинк был уже таким большим щенком, что считал себя замечательной взрослой собакой — и правда замечательным он был, но совсем не таким, каким воображал. Он не был ни свиреп, ни даже внушителен с виду, не отличался ни силой, ни быстротой, но зато был одним из самых шумливых, добродушных и глупых щенков, какие когда-либо грызли сапоги своего хозяина. Его хозяином был Билл Обри, старый горец, живший в то время под горой Гарнет, в Йеллоустонском парке. Это очень тихий уголок, далеко в стороне от путей, излюбленных путешественниками. И то место, где Билл поставил свою палатку, можно было бы признать одним из самых уединенных человеческих обиталищ, если бы не мохнатый, вечно неугомонный щенок Чинк.
Чинк никогда не оставался спокойным хотя бы в течение пяти минут. Он охотно исполнял все, что ему велели, кроме одного: сидеть спокойно. Он постоянно пытался проделывать самые нелепые и невозможные штуки, а когда брался за что-нибудь обыкновенное и легкое, неизменно портил все дело какой-нибудь выходкой. Однажды, например, он провел целое утро в напрасных попытках вскарабкаться на высокую прямую сосну, в ветвях которой он увидел белку.
В течение нескольких недель самой заветной мечтой Чинка было поймать суслика.

Когда поздний ночью он звонил  у  своих  дверей,  первым  звуком  после колокольчика был звонкий собачий лай, в котором слышались и боязнь чужого  и радость, что  это  идет  свой.  Потом  доносилось  шлепанье  калош  и  скрип снимаемого крючка.
Он входил и раздевался в темноте, чувствуя недалеко от себя  молчаливую женскую фигуру. А колена его ласково царапали когти собаки, и  горячий  язык лизал застывшую руку.
- Ну, что? - спрашивал заспанный голос тоном официального участия.
- Ничего. Устал, - коротко отвечал Владимир Михайлович  и  шел  в  свою комнату.
За ним, стуча когтями по вощеному полу, шла  собака  и  вспрыгивала  на кровать.  Когда  свет  зажженной  лампы  наполнял  комнату,  взор  Владимира Михайловича встречал упорный взгляд черных глаз собаки. Они говорили:  приди же, приласкай меня. И, чтобы сделать  это  желание  более  понятным,  собака вытягивала передние лапы, клала на  них  боком  голову,  а  зад  ее  потешно поднимался, и хвост вертелся, как ручка у шарманки.

...Сизые сумерки прозрачно окутали поле, от земли, согретой за день солнцем, поднимался душный, тёплый запах. Медленно всходила красная, угрюмая луна, тёмная туча, формой подобная рыбе, неподвижно стояла на горизонте, разрезая диск луны, и луна казалась чашей, полной крови.
Я шёл полем в маленький, сонный город и смотрел, как угасал блеск крестов на церквах; встречу мне мягко плыл странный звук, неуловимый, точно тень, а по тёмной, пыльной дороге бежала собака. Опустив хвост, высунув язык и качая головой, она, не торопясь, шла прямо на меня; я видел, как она порою встряхивала шерсть, свалявшуюся в клочья. В её неспешной походке было что-то серьёзное, озабоченное, и вся она - жалкая, голодная, - казалось мне, решила что-то твёрдо и навсегда. Тихо свистнув ей, я позвал её. Она вздрогнула, села, подняла голову, глаза её враждебно сверкнули, и, оскалив зубы, она зарычала на меня. А когда я шагнул к ней, она тяжело встала на ноги, сухо сверкая глазами, хрипло залаяла и, круто свернув с дороги в поле, снова пошла, оглядываясь на меня и поводя хвостом, усеянным репьями. Я смотрел вслед ей - она одиноко шла полем в тишину сумеречной дали прямо на холодный и зловещий, красный диск луны.

Как-то после обеда, когда часы на соседнем магазине пробили пятнадцать часов тридцать минут, месье Ле Бланк, француз, владелец кафе на Калле де Боливар в Мехико-Сити, заметил среднего роста черную собаку, сидящую около постоянно открытой двери. Она устроилась, не мешая посетителям. Собака смотрела кроткими темными глазами прямо на Ле Бланка, и в этом спокойном взгляде светилось истинное дружелюбие. Более того, собака сидела с такой веселой рожицей, какая бывает иногда у старых бродяг, никогда не теряющих чувство юмора, даже если их спустили с черной лестницы или облили с головы до ног водой.
Через несколько минут скорее случайно, чем нарочно, француз, оставив работу, еще раз посмотрел на собаку. Пес, поймав этот взгляд, отвечал веселым вилянием хвоста, смешно наклонив голову набок и открыв пасть. Ле Бланку показалось, что собака дружески ему улыбается, и он не мог отказать себе в ответной улыбке, почувствовав теплый лучик солнца, прикоснувшийся к его сердцу.
Теперь, чаще работая хвостом, собака встала, тут же села опять и, сидя, придвинулась ближе к двери, но не вошла в помещение. Француз, усматривая в поведении голодной уличной собаки большой такт, уже не смог сдерживать свои чувства. С полупустой тарелки в руках проходившей мимо официантки он схватил ромштекс, к которому гость, очевидно, не очень голодный, едва притронулся. Подняв сочный кусок двумя пальцами, он уставился на собаку и приглашающе помахал куском, давая ей понять, что можно войти взять мясо. Собака увидела и поняла приглашение и завиляла теперь не только хвостом, но и всей задней частью, открывая и закрывая пасть, часто облизываясь, будто кусок находился уже у нее во рту. Она теперь точно знала, что кусок предназначен ей, но не вошла в кафе, а осталась сидеть у двери. Француз, больше заинтересованный собакой, чем своими гостями, покинул место за стойкой, отнес кусок к двери, повертел им перед носом собаки и наконец опустил ей в пасть.
Собака взяла кусок без спешки, глядя с благодарностью на француза, отошла от двери и улеглась на тротуаре под окнами кафе. Там она спокойно съела ромштекс.

Едва я приподнялся на кровати, как увидел вдали холмы за Дарроуби.
Я встал и подошел к окну. Утро обещало быть ясным, лучи восходящего солнца скользили по лабиринту крыш, красных и серых, свыкшихся с непогодой, кое-где просевших под тяжестью старинной черепицы, и озаряли зеленые пирамидки древесных вершин среди частокола дымовых труб. А надо всем этим — величественные громады холмов.
Как мне повезло! Ведь это было первым, что я видел каждое утро, — после Хелен, разумеется, а уж на нее смотреть мне никогда не надоедало.
После необычного медового месяца, который мы провели, проверяя коров на туберкулез, началась наша семейная жизнь под самой крышей Скелдейл-Хауса. Зигфрид, до нашей свадьбы мой патрон, а теперь партнер, отдал в полное наше распоряжение эти две комнатки на третьем этаже, и мы с радостью воспользовались его любезностью. Конечно, поселились мы там временно, но наша верхотура обладала каким-то неизъяснимо пьянящим воздушным очарованием, и нам можно было только позавидовать.
Первая комната эта служила нам и спальней и гостиной, и хотя не отличалась особой роскошью обстановки, кровать была очень удобной, на полу лежал коврик, а возле красивого старинного серванта — память о матери Хелен — стояли два кресла. Гардероб тоже был такой старинный, что замок давно сломался, и, чтобы дверцы не открывались, мы засовывали между ними носок. Кончик его всегда болтался снаружи, но мы как-то не обращали на это внимания.

— Идём в магазин, — говорит каждое утро хозяин собаке.
И Джульбарс бежит в переднюю. Он быстро находит под вешалкой и приносит хозяину сначала один валенок, затем второй. Потом осторожно ставит лапы на большую корзину, снимает с неё ошейник и поводок и тоже несёт в комнату. Он садится напротив хозяина и ждёт. Морда его вся вытягивается, становится похожей на лисью. Кажется, что он вот-вот прыгнет вперёд. Кончики тёмно-коричневых ушей чуточку вздрагивают от нетерпения. Как долго одевается хозяин!
Но вот наконец хозяин встаёт, и Джульбарс, перегоняя его, снова бежит в переднюю. В зубах его палка, без которой хозяин не выходит на улицу. У самой двери Джульбарс задерживается в последний раз. На низко укреплённом гвозде висит большая клеёнчатая сумка. Джульбарс лапами снимает её, берёт в зубы и спускается по лестнице вслед за хозяином.
Во дворе много ребят. Это всё друзья Джульбарса. Он всегда возится с ними, когда выходит гулять, играет, шутя замахивается на них лапами, показывает беззлобно свои большие зубы.
И сейчас ребята кричат:
— Здравствуй, Джуль!
— Давай поиграем, Барсик!…

В тёмном сыром подвале с вечно капающей трубой, старая охотничья собака родила пятерых щенков. И пусть роды были тяжёлыми, и выкормить их будет не так то просто, она всё равно была счастлива. Теперь одиночество ей было не так страшно. Она была кому-то нужна. Пять месяцев назад хозяева выкинули её на улицу. Она стала не пригодна. Видите ли, когда охотничья собака стареет, она уже не в состоянии догнать раненого зверя и принести его охотнику. Нюх притупляется, лапы предательски подводят и сил не хватает даже для того, чтоб пробираться по заросшему лесу. Она восемь лет служила своему хозяину: играла с его детьми, давала его жене лапу и радостно виляла хвостом, когда тот возвращался с работы. В общем, выполняла всё то, что требовалось от приличной домашней собаки. Но однажды, она упустила раненую лису. Такого ещё никогда не случалось! Собаку отвлёк запах леса. Ах, как потрясающ был этот запах! Он состоял из всего. Запах нор животных, свежих трав, ядовитых и не очень; неба, солнца и ручья, завораживающе журчащего где-то на опушке леса. Эти запахи сводили её с ума. Она в экстазе неслась по лесу, следуя за своим носом. Но он подвёл её. Впервые в жизни её нос сыграл с ней злую шутку, ставшей роковой. Собака стала стара и мечтательна. Мы бы с вами простили её, но её хозяин был не приклонен: раз она не в состоянии выполнять свою работу, она ему больше не друг! И вот, она оказалась на улице. Чувство голода и страха затмили обиду. Но предательство не забывается никогда. Собака очень долго сторонилась людей. Любой запах человека наводил на неё ужас. Она боялась быть обиженной снова. Так, через несколько недель ужаса она, всё же нашла место, где запах людей, был не так силён. Собака нашла убежище в подвале старого дома с вечно капающей трубой. Там было тепло и спокойно. Там даже был старый матрас, отдалённо напоминающий её «место». Как она не старалась забыть жизнь с людьми, но избавиться от старых привычек оказалось не так уж просто.